Упражнения: читать начало книги онлайн

Этот вечер морального мятежа мог бы закончиться вполне мирно, если бы группа смутьянов дошла до кабинета директора и наотрез отказалась от телесного наказания. Все они были здоровенные лбы. Но должно было пройти еще три года, прежде чем строптивый дух шестидесятых докатился до илистых берегов реки Оруэлл. А в апреле 1962 года делом чести учеников было стойко принять порку, не моргнув глазом и не издав ни звука.

Младшеклассникам дозволялось писать домой один раз в неделю. На письма Роланда всегда отвечала мама. Если бы их переписка сохранилась, по ней можно было бы потом восстановить умонастроение Роланда в 1959 году. Но Розалинда, будучи аккуратной хозяйкой, имела привычку рвать все письма, как только она на них отвечала. Возможно, он потерял не так уж много, потому что каждый письменный отчет давался ему с трудом. Его жизнь, его привычные занятия и обстановка в пансионе были так чужды родителям, а сельский Саффолк так не похож на Северную Африку, что он понятия не имел, о чем писать, с чего начинать, с чем сравнивать свое новое житье-бытье с его вечным гомоном, со всеми забавами и бытовыми неудобствами, с постоянной невозможностью побыть одному, с необходимостью никогда никуда не опаздывать и не забывать приносить с собой все необходимое. Насколько он помнил свои письма, там были такие строчки: «Мы разгромили «Уимондхэм» со счетом 13–7. Вчера нам давали яичницу с жареной картошкой, все было очень вкусно». Письма мамы были куда менее радостные. У нее проблема была куда серьезнее, чем у него. Ее разлучили с ребенком, отправив его далеко-далеко, чему она не воспротивилась. Она надеялась, что ему понравилась школьная экскурсия. Она надеялась, что его команда выиграет и в следующий раз. Она была рада, что не пошел дождь.

Много лет спустя Роланд узнал, что четырехлетняя дочка его друга объявила папе: «Я несчастна». Простые, честные, очевидные и необходимые слова. Роланд в детстве никогда таких слов не произносил. Он о таком даже не думал до подросткового возраста. Став взрослым, он иногда признавался друзьям, что, когда его привезли в школу-пансион, он впал в легкую депрессию, которая длилась, пока ему не исполнилось шестнадцать, но по ночам он не плакал от тоски по дому. Он просто молчал. Но разве это правда? Он с таким же успехом мог сказать, что никогда раньше не чувствовал себя настолько свободным или настолько удовлетворенным. В одиннадцать лет он бродил по полям и лугам, словно они ему принадлежали. Вместе со своим другом Гансом Солишом он нашел в миле от школы почти непроходимый лес за железной оградой. Они не обратили внимания на табличку «Не входить!» и перелезли через ворота. Углубившись в сосновую чащу, они набрели на огромное озеро. Солнечные блики играли на водной глади, которую трепал ветерок, и вдруг прямо у них на глазах из воды выпрыгнула рыба. Возможно, форель. Это было как приглашение. Они пробрались через густой кустарник к берегу и выстроили там шаткий шалаш. Забыв о тропе, бежавшей вдоль берега, следопыты убедили себя, что именно они первыми открыли это лесное озеро, и договорились никому не рассказывать о своем открытии. Потом они много раз туда возвращались.

Где же еще он мог быть таким свободным? Не в Ливии, где, как он понял уже задним числом, он принадлежал к элите бледнолицых, вызывавших к себе большое раздражение у местных. Белые мальчики и девочки не бродили по окрестностям без присмотра взрослых. Пляж, куда они ходили каждый день, ливийцам было запрещено посещать. Они не знали, что здание, мимо которого они ежедневно проезжали на школьном автобусе, было печально знаменитой тюрьмой Абу-Салим. Через несколько лет король Идрис был свергнут с трона, и его сменил диктатор полковник Каддафи. По его приказу тысячи диссидентов-ливийцев были казнены в Абу-Салиме.

Марлоу, в кого перевоплотился его создатель и который вспоминал, каким он был двадцать лет назад, отлично разбирался в самом себе – внутренний колорит состояний души, внешний колорит обстоятельств жизни. А для Роланда тридцати с лишним лет мальчик из «Бернерс-холла» оставался незнакомцем. Некоторые события накрепко засели у него в памяти, но состояния души, словно снежинки в погожий зимний день, таяли на лету. Остались только воспоминания об учительнице музыки и об ощущениях, которые она у него вызывала. Однажды, когда Роланд вместе с одноклассниками шел на урок, он увидел ее издали, в ста ярдах, не меньше. На ней было голубое пальто, она стояла рядом с деревом, возле которого он когда-то примеривал новые очки. Вроде бы она его заметила и подняла руку. А может быть, она помахала кому-то на другом конце лужайки. Он нагнул голову к приятелю, притворившись, будто внимательно его слушает. Но этот момент ухода в себя, в своей внутренний мир, был им отмечен и запомнился на всю жизнь: отвернувшись от Мириам Корнелл, он ощутил, как сильно заколотилось его сердце.

Его школа, как и большинство прочих, прочно держалась на иерархии привилегий, бесконечно разнообразных и неспешно даровавшихся взрослеющим ученикам. Эта иерархия делала старшеклассников консервативными стражами существующих порядков, ревниво охранявшими права, которых они удостоились своим долготерпением. Зачем одаривать новомодными преимуществами молодняк, коль скоро они сами так долго сносили многие лишения, дабы заслужить прерогативы, достающиеся в зрелости? Это был долгий и многотрудный путь. Самые юные ученики, перво- и второгодки, были нищебродами, не имевшими ничего. Третьегодкам уже было позволено носить длинные штаны и повязывать галстуки с диагональными, а не горизонтальными полосками. У мальчиков четвертого года обучения была своя комната отдыха. На пятом году обучения мальчики могли сменить серые рубашки на белоснежные, которые они тщательно стирали в душевой и потом вывешивали на плечиках сушиться. А еще они носили яркий синий галстук – знак их превосходства над остальными. Время отбоя, когда тушили свет, каждый год откладывалось на пятнадцать минут. В самом начале обучения в общей спальне размещалось тридцать мальчиков. Через пять лет в спальне оставалось шестеро. Ученики шестого года могли носить спортивные пиджаки и пальто по своему выбору, хотя верхняя одежда вызывающей расцветки не приветствовалась. Кроме того, каждую неделю они получали четырехфунтовый оковалок сыра чеддер, который надо было разделить среди двенадцати мальчиков, несколько буханок хлеба, тостер и пачку растворимого кофе, чтобы перекусывать между регулярными приемами пищи. Они могли ложиться спать, когда им хотелось. И самую верхнюю ступеньку иерархической лестницы занимали старосты. Они были вправе ходить по газонам и орать на любого ниже по рангу, кто позволял себе делать то же самое.

Как и в любой социальной структуре, все, за исключением мятежных духом, смирялись с устоявшимся миропорядком. Роланд не усомнился в нем с началом учебного семестра в сентябре 1962 года, когда он и десять других четверогодков получили в свое распоряжение комнату для отдыха. После трех лет безупречной службы это было их первое важное повышение в иерархии. Роланд, как и его одноклассники, становился натурализованным членом сообщества. Он обрел непринужденность поведения, чем славилась его школа, с легким налетом нагловатости, свойственной ученикам четвертого года. Его речь поменялась, уже мало напоминая перенятый от мамы сельский гемпширский говорок. Теперь в ней проскальзывали нотки кокни и элементы правильного выговора, принятого на Би-би-си, и еще что-то третье, трудно различимое. Возможно, нечто технократическое, самоуверенное. Позднее, много лет спустя, он услышал такие интонации в речи джазовых музыкантов. Не чванливые и не напыщенные, не пренебрежительные.

Его школьные отметки оставались на среднем уровне или ниже среднего. Пара его учителей начала даже думать, что он умнее, чем казалось. Его просто нужно было подстегнуть. Спустя три года после еженедельных двухчасовых занятий музыкой с мистером Клэром он уже был подающим надежды пианистом. Он упорно улучшал свою успеваемость. И когда Роланд кое-как осилил седьмой уровень сложности, учитель сказал ему, что в свои четырнадцать лет он «почти что вундеркинд». Дважды он аккомпанировал пению гимнов по воскресеньям, когда Нил Ноук, по всеобщему признанию лучший в школе пианист, лежал с простудой. Среди же одноклассников за ним закрепился статус чуть выше середнячка. Из-за устойчивой репутации довольно посредственного спортсмена и ученика у него опускались руки. Но иногда он высказывал какую-нибудь остроту, которую за ним потом повторяла вся школа. И у него было куда меньше угрей, чем у остальных.

В комнате отдыха для учеников четвертого года был один стол, одиннадцать деревянных стульев, несколько шкафчиков и доска объявлений. Еще одна привилегия, которой они никак не ожидали, появлялась каждый день в их комнате после обеда – газета, иногда «Дейли экспресс», иногда «Дейли телеграф». Их туда приносили из комнаты отдыха персонала школы. Роланд как-то зашел в комнату и увидел там приятеля, сидевшего, закинув ногу на ногу, и читавшего раскрытую газету, и вдруг осознал, что они наконец стали взрослыми. Политика, как они уверяли друг друга, их не интересовала. Разделяя общие увлечения, они интересовались делами житейскими, вот почему в его группе предпочитали «Экспресс». Женщина устроила на голове пожар из-за вспыхнувшего фена. Безумец с ножом застрелен фермером, которого, к всеобщему возмущению, посадили в тюрьму. Неподалеку от здания парламента обнаружен подпольный бордель. Владелец зоосада заживо проглочен питоном. Взрослая жизнь.

В то время моральные стандарты в обществе были очень высоки, а следовательно, процветало и лицемерие. Общепринятой интонацией было благородное негодование. Скандалы были неотъемлемой частью устной истории их полового образования. До дела Профьюмо[33] оставался всего год. И даже «Телеграф» публиковала фотографии улыбающихся девушек, героинь недавних новостей – на голове пышный начес, а ресницы толстые и темные, как прутья тюремной решетки.

Но в конце октября у обитателей комнаты отдыха для учеников четвертого года вдруг возник интерес к политике. Что непривычно, обе газеты появлялись на столе одновременно после обеда. Оба были изрядно замусолены, помяты, и типографская краска поблекла от прикосновений десятков пальцев. На первой полосе обеих были напечатаны одинаковые фотографии. На мальчиков, недавно побывавших на американской военно-воздушной базе Лейкенхит неподалеку от школы в день открытых дверей и дотрагивавшихся до холодных стальных наконечников ракет, словно это были святые реликвии, газетная статья произвела большое впечатление. Несмотря на отсутствие в ней пикантных подробностей сексуального характера, она доставляла неожиданное удовольствие. Шпионы, самолеты-разведчики, скрытые камеры, обман, бомбы, два самых могущественных человека на планете, готовых изничтожить друг друга, возможная война. Фотография вполне могла быть извлечена из сейфа с тройной защитой в кабинете корифея разведки. На ней были изображены низкие холмы, квадратные поля, лесистая местность, испещренная белыми шрамами просек и дорог. Узкие прямоугольники служили полезными подсказками: двадцать длинных цилиндрических цистерн; самоходные ракетные установки, пять тележек для перевозки ракет, двенадцать (вероятно) самонаводящихся ракет. Летая на разведывательных самолетах «У-2» на умопомрачительной высоте, используя для съемки камеры с потрясающими телескопическими объективами, американцы обнаружили и показали всему миру советские ядерные ракеты на Кубе, всего-то в девяноста милях от Флориды. Неприемлемо, согласились все. Дуло, приставленное к виску Запада. Места дислокации ракет необходимо разбомбить до того, как они будут там размещены, а на остров необходимо вторгнуться.

И что могут сделать русские? В то время как мальчики в комнате отдыха для учеников четвертого года обсуждали настоящую взрослую проблему в новой ситуации, слова «термоядерная боеголовка», напоминая набрякшие грозовые тучи на закатном небе, вызывали у них волнующие образы невиданных разрушений, обещавших полнейшее освобождение, после чего школа, повседневная рутина, правила распорядка, даже родители – все будет смыто с лица земли, и мир станет полностью очищенным. Но они-то знали, что сами уцелеют, и поэтому с жаром обсуждали, что надо загодя приготовить рюкзаки, бутылки с водой, перочинные ножи и карты. До бесконечного приключения оставалось всего ничего. Роланд тогда был членом клуба фотографов и умел проявлять пленки и печатать фотокарточки. Он провел много часов в фотолаборатории, работая над разными вариантами видов заречья, с дубами и папоротниками, на снимках шесть на девять, и все бы ничего, да на каждой фотографии проявлялась уродливая коричневая полоска в центре, которую он никак не мог удалить. Его комментарии к фотоснимкам самолета-разведчика «У-2», напечатанным в газетах на второй день конфликта, слушали уважительно. А на опубликованных сегодня фото появились новые подписи: подъемно-пусковая установка для запуска ракет; палаточный лагерь. Кто-то передал ему лупу. Он навел ее на газетную фотографию. А когда он обнаружил вход в туннель, который аналитики ЦРУ пропустили, все ему окончательно поверили. Один за другим мальчики стали разглядывать фотографию и увидели то же, что и он. Другие высказывали собственные предположения насчет того, что надо делать в случае, если произойдет то, о чем все говорили.

Занятия продолжались как обычно. Никто из учителей не ссылался на политический кризис, и мальчики этому не удивлялись. Это же были два разных мира – школа и текущая политическая ситуация. Джеймс Херн, строгий, но добродушный в общении директор школы, не говорил в своих вечерних объявлениях, что скоро наступит конец света. Немного затюканная своими обязанностями сестра-хозяйка миссис Малди не рассуждала о кубинском ракетном кризисе, когда мальчишки отдавали ей в стирку носки, нижнее белье и полотенца, и вечно раздражалась при малейшем посягательстве на свои изматывающие повседневные заботы. Роланд не упомянул в очередном письме домой о сложной обстановке в мире. Не то что он не хотел расстраивать маму, потому что она наверняка узнала бы о тревожных новостях от капитана. Президент Кеннеди объявил о «карантине» вокруг Кубы; русские корабли с грузом ядерных боеголовок направлялись прямехонько навстречу флотилии американских военно-морских сил. Если бы Хрущев не приказал своим кораблям развернуться и отойти, их бы потопили, и тогда могла бы начаться Третья мировая война. И как бы все выглядело на фоне письма Роланда с рассказом о высадке саженцев елей силами членов клуба молодых фермеров на болотистом пустыре за общежитием? Они с мамой отправляли друг другу письма почти одновременно, и мамины были такие же беспечные, как и его. Мальчикам его возрастной группы не разрешалось смотреть телевизор – это было позволено только учащимся шестого года, и то по определенным дням. Никто не слушал серьезных программ новостей по радио и даже не знал о таких. Были какие-то сообщения мимоходом в передачах «Радио Люксембург», но, в общем и целом, драма кубинского ракетного кризиса интересовала только эти две газеты, которые они читали.

Первая волна мальчишеской ажитации начала сходить. Но молчание, которое хранило школьное начальство, вызвало у Роланда тревогу. Сильнее всего он переживал, оставаясь в одиночестве. Он в задумчивости бродил вокруг дубов и в папоротниковых зарослях за изгородью, но это не помогало. Он мог просидеть добрый час у подножия статуи Дианы-охотницы, глядя на реку. Он же мог никогда больше не увидеть ни родителей, ни сестру Сьюзен. Не сблизиться с братом Генри. Как-то после отбоя мальчики принялись обсуждать в темноте кризис, как они делали это каждый вечер. И тут дверь отворилась и в спальню вошел староста. Нет, не просто староста, а главный смотритель пансиона. Но он не приказал им замолкнуть. Вместо этого он присоединился к их беседе. Они засыпали его вопросами, на которые он важно отвечал, как будто сам только что вернулся из кризисного кабинета в Белом доме. Он уверял, что обладает негласной информацией из первых рук, и они поверили всему, что он им поведал, и им даже польстило, что он с ними пооткровенничал. Он уже был полноправным членом мира взрослых и служил для них мостиком в этот заповедник. А ведь еще три года назад он был такой же, как они. Они не видели его во тьме, только слышали его тихий уверенный голос, доносившийся со стороны двери, и характерный для школы смягченный говорок кокни со словечками, выдававшими его начитанность и научную подкованность. Он сообщил им нечто поразительное, что им предстояло обдумать самим на досуге. В начавшейся ядерной войне, по его словам, одной из важнейших целей на территории Англии для русских станет база Лейкенхит, что находилась менее чем в пятидесяти милях отсюда. А это значило, что их школа будет мгновенно уничтожена, графство Саффолк превратится в безжизненную пустыню, а все его жители просто – он употребил именно такое слово – испарятся. Испарятся. Несколько мальчиков, лежавших в кроватях, эхом повторили это слово.

Надзиратель ушел, а дискуссия в спальне продолжилась. Кто-то сказал, что видел фотографию Хиросимы после атомной бомбежки. От одной женщины осталась только застывшая тень на стене. А сама она испарилась. Разговор медленно стихал и растворялся в ночи по мере того, как сон овладевал обитателями спальни. Роланд не спал. Это жуткое слово не давало ему уснуть. Потом ему на ум пришло другое слово: смерть. Оно было понятнее. Мистер Корнер, учитель биологии, недавно рассказал им на уроке, что их тела на 93 процента состоят из воды. Она должна выкипеть белым паром, а оставшиеся 7 процентов превратятся в клубы дыма, похожего на сигаретный, и развеются ветром. Или будут сметены ураганом, возникшим после ядерного взрыва. Так что ему не удастся вместе с друзьями сбежать на север, прихватив рюкзаки с запасом провизии на первое время, они не спасутся, подобно персонажам Даниэля Дефо, что покидали Лондон в чумной год[34]. Да Роланд и не верил в приключение с чудесным спасением. Оно просто отвлекало его от мыслей о том, что на самом деле могло бы произойти.

Он никогда не размышлял о своей смерти. Он был уверен, что обычные ассоциации – тьма, холод, безмолвие, гниение – тут неуместны. Эти состояния можно было ощутить и понять. А смерть находилась по ту сторону тьмы, даже за гранью небытия. Как и все его школьные друзья, он не верил в загробную жизнь. Они просиживали на обязательной воскресной службе и, морщась, слушали, как заезжие викарии истово восхваляли и молили несуществующего бога. Мальчики считали высшей доблестью никогда не вторить молитвам и не закрывать глаза, не склонять головы, не приговаривать «аминь» и не петь гимны, хотя все при этом пялились в молитвенники, раскрытые наобум просто из вежливости. В свои четырнадцать лет они с воодушевлением переживали новый опыт приятного в своей дерзости бунта. Они ощущали вкус свободы, будучи или чувствуя себя грубоватыми строптивцами. Их излюбленным жанром была сатира, пародия, насмешка, они обожали смешно передразнивать интонации учителей и их любимые фразочки. Они и друг с другом были язвительны, безжалостны, хотя и оставаясь при этом закадычными друзьями. И всему этому, всем им суждено скоро испариться… Он не понимал, как русские могли бы дать слабину и отступить на глазах у всего мира. Обе стороны, заявлявшие, что борются за мир, непременно, из чувства гордости и чести ради, соскользнут в войну. Один обмен несильными ударами, один потопленный корабль может запалить вселенский пожар. Школьники знали, что именно так началась Первая мировая война. Они же писали сочинения по истории на эту тему. Каждая страна уверяла, что не хочет войны, и все они бросились в кровавую схватку с безоглядной яростью, которую весь мир до сих пор обсуждал и пытался понять. На этот раз не останется никого, кто мог бы этим заняться.

А что делать с первым сексуальным контактом, с этим манящим и опасным горным кряжем впереди? Его сметет вместе со всем прочим. Лежа в кровати без сна, он вспомнил слова приятеля: «А вдруг ты умрешь, так и не узнав, что это такое?» Это.

На следующий день, в субботу 27 октября, начинались короткие каникулы. В это время не было ни субботних уроков, ни спортивных игр. Школьные занятия должны были возобновиться в понедельник. К некоторым лондонским мальчикам приехали родители. У парня шестого года обучения был номер газеты «Гардиан», и он дал его Роланду почитать. В Карибском море американцы пропустили русский танкер с нефтью, направлявшийся на Кубу. Они сочли, что там только нефть. А русские корабли с ракетами, в открытую размещенными на палубе, замедлили ход или встали на якорь. Но в этом регионе появились русские подводные лодки, а новые снимки с разведывательных самолетов показали, что работы на местах базирования ракет на Кубе продолжались. И ракеты были готовы к запуску. В Южной Флориде, на островах Ки-Уэст, продолжалось наращивание американских вооруженных сил. Было похоже на то, что план состоял во вторжении на Кубу с целью уничтожения ракетных установок. Приводилось высказывание одного французского политика, который говорил, что мир «балансирует» на грани ядерной войны. И очень скоро будет слишком поздно давать заднюю.

Для празднования так называемых каникул кухня решила приготовить всем яичницу-глазунью. Поскольку кое-кто из учеников ненавидел яичницу или жир, в котором плавали жареные желтки, Роланду досталось целых четыре яйца. После завтрака он нашел заместителя директора, которого мальчики уважали за то, что, как считалось, у него была дюжина любовниц, пистолет и он участвовал в секретных миссиях. Еще он водил «Триумф Геральд» с откидным верхом, весь пропах табаком, и фамилия у него была Бонд. Пол Бонд. Жил он неподалеку в городке Пин-Милл с женой и тремя детьми. Туда разрешалось ездить на велосипедах. М-ра Бонда, недавно пришедшего в школу, раздражали здешние правила. Он забывал назначать крайний срок для возвращения мальчиков с прогулок и не удосужился отметить в книге регистраций факт отъезда Роланда с территории пансиона.

Его велик стоял на высоком тротуаре за школьной кухней, ржавый старенький гоночный велик с двадцатью одной скоростью и небольшой дыркой в переднем колесе, которую он все никак не удосуживался заклеить. Он стал подкачивать спущенную шину, и вдруг его затошнило. Когда он нагнулся, чтобы сунуть края штанин в носки, то ощутил в своем дыхании легкий фосфорный запах. Похоже, жареное яйцо было тухлым. А может, и все четыре стухли. День был теплый и безоблачный. И достаточно ясный, чтобы заметить в небе ракеты, летящие с востока. Он на скорости съехал по склону к церкви, стараясь не вдыхать теплый смрад месива из свинарника. Выехав из школьных ворот, он свернул налево, к Шотли. Миновав деревушку Челмондистон, он стал искать глазами узкую тропинку справа, где бы можно было срезать дорогу и рвануть по плоскому полю мимо Крауч-хауса, по Уоррен-лейн к утиному пруду и Эрвартон-холлу. Каждый ученик в школе знал, что там прошло счастливое детство Анны Болейн и что там же будущий король Генри крутил с ней роман. До того как ее обезглавили по его приказу в лондонском Тауэре, она попросила, чтобы ее сердце похоронили в Эрвартонской церкви. По легенде, прах ее сердца поместили в шкатулку в форме сердца, которую зарыли под органом.

У Эрвартон-холла Роланд остановился, прислонил велосипед к древней сторожке у ворот, пересек дорогу и прошелся туда-сюда. Ее дом находился в нескольких минутах ходьбы. Но он еще не был готов. Очень важно не приехать к ней вспотевшим и запыхавшимся. Он так много думал об Эрвартоне и о том, что туда не надо заезжать, что у него даже возникло такое чувство, будто и он провел тут свое детство. Он смотрел на утиный пруд, размышляя, отчего в нем нет уток, как вдруг за его спиной раздался голос:

– Эй, ты!

Мужчина в желтом в крапинку твидовом пиджаке и охотничьей шапочке стоял у сторожки, расставив ноги и скрестив руки на груди.

– Да?

– Это твой велик?

Он кивнул.

– Как ты посмел прислонить его к этому великолепному строению?

– Простите, сэр. – Эти слова вырвались прежде, чем он смог себя сдержать. Школьная привычка. Поэтому он замедлил шаг и, переходя дорогу, зашагал вразвалочку и состроил невозмутимое лицо. Ему было уже четырнадцать, и с ним лучше не связываться. Мужчина был молод, тщедушен и бледен, со слегка выпученными глазами. Роланд встал прямо перед ним.

– Что вы сказали?

– Твой велик.

[33] Имеется в виду политический скандал 1963 года, связанный с британским военным министром Джоном Профьюмо, запятнавшим себя связью с девушкой по вызову, которая оказалась советской шпионкой.

[34] Имеется в виду исторический роман Даниэля Дефо «Дневник чумного года» (1722).