– Так мог сказать только француз.
– Скорее разумный политик. Смотри на эти вещи шире.
– Я предпочту остаться неразумным. Честь арийца выше торгашеской выгоды!
Разговор иссяк.
За человеческими эмоциями громадной, необоримой силой вставала историческая необходимость.
Оба понимали неизбежность новой Большой войны в Европе, и решать, по существу, нужно было то, с кем в этой войне будет Германия. С Англией и Францией или с СССР.
Брюинг и его правительство решили это для себя и за всех немцев. Они хотели быть в Европе, хотя это автоматически делало немцев нацией второго сорта. Нацией людей беззащитных, обираемых контрибуциями, нацией дойных коров, кормящих своих врагов. Им не нужна была Великая Германия, не нужны новые земли.
Желание Гитлера расширить жизненное пространство немецкой нации все же объективно толкало его к союзу с Советами. Вместе с большевиками они могли разделить Польшу и Чехословакию.
Воюя же на стороне объединенной Европы против красных, Германия ничего не получала в случае победы Антанты и ничего вообще в случае её поражения. Коммунисты не забудут того, что национал-социалисты отказались разделить власть поровну.
Думать, думать, искать выход…
Или рискнуть?
Молчание прервал Штрассер.
– По крайней мере, мы можем начать переговоры.
Гитлер пожал плечами.
– А ты представляешь, что случится с партией, если хоть кто-нибудь узнает об этом?
– Представляю…
– И что?
– Я понял так, что большевики сами обеспечат нужный уровень секретности…
Германия. Окрестности Оберштайна
Октябрь 1930 года
…Федосей, оглянувшись, посмотрел, все ли в порядке, положил руки на приборную доску. Деготь, сидя рядом, задумчиво глядел в иллюминатор на обугленные кусты, на спекшуюся в стекло глину под ними. В стеклянной глине отражались габаритные огни космолета. По кривым и черным веткам быстро мелькнули лучи фар отъезжающей машины, и вокруг «Иосифа Сталина» снова растеклись немецкие сумерки. Стартовать можно было прямо сейчас, но надо дать водителю минут десять, чтобы отъехал подальше. Место тут, конечно, дикое, но тем не менее… Зачем лишние разговоры?
Снизу, через незакрытый люк, доносились неразборчивые слова – привязанные к креслам нижнего салона немцы о чем-то спорили. Ну и ладно. Их дело.
Владимир Иванович улыбнулся, вспомнив удивленные глаза, когда гости сообразили, на чем им придется лететь и кто их повезет. Это в один миг сняло то скучновато-скептическое выражение с лица того, что помоложе, и добавило туда же почтительного удивления. Приятно, черт побери, ощущать, что твоя слава – явление планетарного масштаба. Словно ты Мэри Пикфорд.
Пока хозяева пристегивали гостей к креслам и кратко инструктировали, те вертели головами по сторонам и улыбчиво кивали, когда их спрашивали, понятно ли. То ли радость была для них в этом полете, то ли удивление…
Пальцы быстро пробежались по приборной доске, готовя корабль к взлету.
Что ж… Пора. Федосей двинул вперед рукоять реостата, и корабль вздрогнул, принимая в камеру сгорания первую порцию топлива.
– Эй! Эй! Товарищи!
Кричали снизу, и голос принадлежал тому, что посубтильнее, с усиками щеточкой. Дёготь наклонился над люком.
– Слушаю вас…
– Скажите-ка, товарищи, а немцев вам приходилось уже возить на своем аппарате?
Пилоты переглянулись. Федосей покрутил пальцем у виска, благо пассажиры его не видели. Вот тебе и политические деятели. Везут чудаков к самому товарищу Сталину, а его такие мелочи интересуют.