– Реалист должен думать и о деньгах…
Разговор, куда бы он ни повернул, не мог изменить главного – финансового положения партии. Да, они были популярны, да, их митинги собирали тысячи сторонников и сочувствующих. Только этого было мало. Партии нужны были деньги. На агитационные и пропагандистские материалы, на знамена и коричневые рубашки для своих охранных отрядов. Членские взносы, к сожалению, не могли дать столько, сколько было необходимо. А впереди были выборы. Возможно, они дадут им все, но только в том случае, если им удастся до них дожить. Именно это и было проблемой.
Финансовое положение партии было таковым, что они могли и недотянуть до выборов, намеченных на следующий год. Их подписи стояли под определенными соглашениями с банками, хоть и не щедро, но как-то финансировавшими партию, и после выборов в случае неудачи им пришлось бы бежать из страны или садиться в тюрьму. Ни то ни другое их не пугало, но оба понимали, что после этого движение умрет. Никому не захочется быть членом партии-банкрота.
Коммунисты предлагали третий выход – захватить власть до выборов, силой.
Гитлер вздохнул.
– За ними Коминтерн, – продолжил Штрассер. – А за ним – СССР. Ты понимаешь, что это значит? Два красных знамени, две партии товарищей…
Гитлер покачал головой.
– Красное знамя должно быть одно. Наше. Со свастикой, а не со звездой. Незачем нам заигрывать с коммунистами.
Штрассер посмотрел на товарища с удивлением.
– Ты называешь их предложение «заигрыванием»? Они предлагают нам союз и власть!
– Союз – это не власть… Это только половина власти, – поправил его Гитлер. – А в этом случае и того меньше. Уже один факт заключения союза между Германией и Россией означал бы неизбежность будущей войны, исход которой заранее предрешен. Такая война могла бы означать только конец Германии.
– Насчет союза ты, конечно, прав. Половина. Но прав и я. Сперва половина, а потом и вторая половина. За нами большая часть нации!
Гитлер поморщился, словно ребенок, выпивший касторку.
– Сталин лицемер. Нельзя заключать союз с лицемером. Предлагать нам такое, когда всего несколько месяцев назад, в июне, Советы продлили договор о ненападении и нейтралитете…
Остановив раскрытой ладонью слова, рвавшиеся с губ товарища, Штрассер продолжил без тени иронии или насмешки:
– Сталин и не станет нападать на Германию. Он просто поможет нам поднять и победоносно завершить восстание. Ему нужна лояльная, предсказуемая Германия. Если б ему хватило для этого коммунистов, можешь не сомневаться, он не обратился бы к нам. Но коммунистов меньше, чем нас, и мы нужны Сталину. Мы. Именно мы. Он прекрасно понимает, что за нами «Стальной шлем» и вообще весь «Харцбургский фронт». Коммунисты у него и так в кармане, а социалисты… Он не любит социалистов. И я его понимаю. Безрукие болтуны не нужны никому.
Штрассер закурил, и Гитлер помахал ладонью перед лицом – он не любил табачного дыма.
– Ты хочешь сказать, что у социалистов нет боевых отрядов, а у нас и коммунистов они есть?
Отто зеркальным движением тоже разогнал ладонью дым перед лицом.
– Это одно и то же. Наших с коммунистами общих сил вполне хватит, чтобы свалить правительство Брюинга.
– И что потом? – В голосе Гитлера прорезалась горечь. – Что потом? Мы оба знаем… Вернутся французы. А поляки и чехи, возможно, попробуют откусить кусочек с Востока…
Его голос дрогнул, рука непроизвольно дернулась, сжавшись в кулак.
– Ненавижу! Ненавижу их всех!
Товарищ взмахнул раскуренной папиросой.
– А вот чтобы этого не случилось, нам как раз и нужно пугало в виде Красной России.
Прищурив глаза, он посмотрел куда-то поверх головы Адольфа.
– Красный медведь за нашей спиной будет выглядеть чертовски убедительно. У них ужасная космическая станция…
Гитлер отрицательно покачал головой.
– Немцам нужна Европа, а мне – честный, законный захват власти. Через выборы. Через парламент. Потом… Потом все может быть по-другому. Но начало должно обязательно быть законным. А потом законы мы поправим. К тому же в Советском правительстве еврей на еврее, которых я ненавижу еще больше, чем поляков и французов!
– Париж стоит мессы…