На восьмом счете рев изменился.
Это был сигнал к тому, что «этот» раз становился «прошлым» разом. Наученные горьким опытом, они попадали друг на друга, на дно окопчика.
Двести метров – это не так уж и много. Там, где стоял двигатель, зачмокало, словно лопались большие пузыри, рев перешел в визг. Земля задрожала, и с бруствера змейками поползли песчаные струйки. Парторг попытался выскочить, тушить – народное же добро горело, но Дёготь прижал его к земле, неслышно разевая рот. Парторга в коллективе любили, и лишним его тут никто не считал. Над окопом уже летели куски железа и камней. Потом грохнуло так, что всех отбросило к противоположной стене, а потом шум утих. Теперь это был не механический рёв, а просто гул пламени, в котором что-то шипело и лопалось. Содрав шлемофон, товарищ Андреев спросил неизвестно кого.
– Опять?
Смотрел он на остатки двигателя. Третьего двигателя.
– Опять, – согласился профессор. – Третий раз…
– Да. Третий.
– Может быть, тут саботаж? – шепотом сказал парторг. – Враги народа? Диверсанты?
Профессор отрицательно покачал головой.
– К сожалению, нет.
– К сожалению? – Парторга покоробило. Он даже подобрался весь, готовый дать оценку профессорскому политическому легкомыслию.
– Конечно, к сожалению! – опередил его немец, разглядывавший грязную шляпу. Он взвесил её в руке, бросил на землю и застучал руками по полам пальто – выколачивал пыль. – Саботажника можно поймать. За руку или за шею. А тут – закон природы.
Прищурившись, он оглядел парторга, словно прикидывал, как будет смотреться у того в руках закон природы. Приняв его молчание за озадаченность, объяснил:
– Ну, это примерно как решение ЦК – не обойти, не обскакать, постановлением не урезонить…
Он кивнул, указывая на кусок металла, что лежал в пяти шагах от бруствера.
– Никаких врагов, никаких диверсантов. Металл слаб. Дрянь металл. Течет. Плавится. Горит…
Германия. Берлин
Октябрь 1930 года
Когда за Эрихом Мильке закрылась дверь, Отто Штрассер еще несколько секунд сидел за столом не двигаясь и не говоря. Это не было хитростью или желанием дать гостю подальше уйти и не услышать разговора, а следствие ошеломления услышанным. То, что предлагали коммунисты, могло перевернуть историю Германии, как горшок с супом. Хотелось бы верить, что Адольф понимал это не хуже его.
Через стол, напротив, сидел второй человек в национал-социалистической рабочей партии Германии – Адольф Гитлер. То есть Отто считал его вторым, хотя объективно вторым-то был именно он сам, и он это понимал. Приходилось признать, что Гитлер на сегодняшний день был популярнее его. Так вот сложилось.
– Что думаешь, Адольф?
Гитлер, на лице которого лежала печать усталости, отозвался, вертя в пальцах красно-синий химический карандаш.
– Это или провокация, или…
– Или шанс! Он обещает помощь России!
– Скорее всего, это все-таки провокация, – повторил товарищ по партии, так и не назвав альтернативы. – Обещания – это только слова…
Только час назад он вернулся с митинга в Мюнхене и еще не отошел от напряженной атмосферы схватки с социал-демократами.
– Мы поднимаем восстание, Брюинг прихлопывает нас, а коммунисты и социал-демократы на следующих выборах получают большинство.
– Ты пессимист.
– Я – реалист. Посмотри на Россию. Где политические попутчики русских коммунистов?
– Да, – одобрительно кивнул Отто. – Этому у них можно поучиться. Нам тут тоже попутчики не очень нужны.
Гитлер скептически усмехнулся, а Штрассер серьёзно сказал: