Сталин поднял бокал еще выше.
– Советский Союз посчитает за честь помочь германскому народу в этой борьбе!
СССР. Московская область. Деревня Могутово
Ноябрь 1930 года
…Хоть и красный день нынче на календаре, а у пастуха праздников не бывает. Корова, как и человек, жрать хочет, что по праздникам, что по будням. Так что, как ни хотелось председателю колхоза Прову Пантелеймоновичу Кривошеину, чтобы все селяне в своей, колхозной демонстрации участие приняли, ничего у него не вышло. Показал Михалыч председателю кукиш, издали, правда – и на работу. У колхозного пастуха что ни день своя демонстрация, вот она – на четырех ногах впереди скачет. А почему бы и нет? Пока погода позволяет и трава имеется, отчего не побаловать колхозных коровенок?
Михалыч, колхозный пастух, сквозь защуренный солнцем глаз оглядывал стадо и выкрутасы Игнатия Петровича перед пегими телками. Помощник неумело и без надобности махал кнутом, сёк воздух… Надо бы прикрикнуть для порядка, но зачем хорошего человека обижать? Да и лень. От камня, на котором сидел пастух, тянуло не стылой сыростью, как то полагалось бы в это время года, а ласковым теплом. Одного этого ради не стоило с места двигаться.
По календарю глядя, впору дождю со снегом, а тут такая теплынь! Вон и Петрович, хоть и чуждый крестьянской жизни, а понимает – шляпу свою снял, на ветку повесил. Михалыч привстал, поглядел. На интеллигентной лысине весело отражалось восходящее солнце.
– Эй, Петрович! – крикнул пастух товарищу. – Шляпу надень, лысину застудишь!
Тот не расслышал, но, обернувшись, заулыбался.
Во как они теперь запросто! А сперва-то Михалыч робел городского человека из газеты. Очков робел, портфеля кожаного с двумя блестящими замками, да шляпы с калошами, но к концу второго дня они уже по-свойски разговаривали – Михалыч да Петрович. Оказалось, что за шляпой да за калошами городскими душа-человек живет. И выпить мастер, и закусить, а уж говорить начнет – заслушаешься. И про Африку с Америкой и тамошний героический пролетариат, и про мировой империализм, и про жизнь московскую толково расскажет.
А по хорошему собеседнику у Михалыча душа давно болела.
Кто с пастухом поговорит? Некому! Пастух все больше с коровами, а они, известное дело, – твари бессловесные.
А особо уважительно, что гость городской сам его выбрал! Как репей ухватился. Ему ведь, как оказалось, в газете так и сказали – пастуха найти и вызнать, что простой советский пастух думает о войне, о мире, о товарище Сталине. Расспрашивает обо всем, записывает, ну и помогает, конечно, как может. Хотя какой из него помощник?
Михалыч улыбнулся.
Одно слово – городской. Ни сноровки, ни ловкости. И чего он там и впрямь размахался? Еще глаз кому по неопытности выхлестнет… Он все-таки привстал и прикрикнул:
– Эй, Петрович! Не гоняй скотину. Иди сюда лучше. Поговорим…
Волоча за собой кнут, довольный жизнью журналист поднялся к теплому камню и до хруста в костях потянулся, прогоняя остатки сна.
– Хорошо как, – вздохнул городской гость. – Вот она, Россия-то! Настоящая! Посконная! Нутряная!
Ну, насчет «нутряной» это он, положим, загнул. Не такая уж и нутряная, если до Москвы, до товарища Сталина всего пятьдесят верст, а вот место и впрямь было не простое – колхозный выпас. Лес тут расступался, давая место огромной – с версту длиной и с полверсты шириной – поляне.
Колхозные коровенки бывали тут часто и особого присмотра не требовали, оттого люди, усевшись на камне спина к спине, могли говорить о новой жизни, о колхозе, о товарище Сталине. Ну и о главном, конечно, – о близкой войне.
Поглядывая на часы, словно солнца ему было мало, Петрович спросил.
– Ты, Михалыч, в Гражданскую воевал?
– Воевал, конечно…
– На чьей стороне?
Пастух сперва не понял, а потом в голос захохотал.
– Ну шутник ты, Петрович! Ну шутник!
– А зачем?
– Что значит «зачем»? – удивился пастух.
– Ну, чего тебе не хватало? Чего вообще людям не хватает, раз они воюют? Порода у нас, что ли, такая?
Колхозник свой ответ с вопроса начал.
– А вот ты скажи, Петрович. Ты человек городской, к партии приближенный, это знать должен. Чего больше всего человек в жизни хочет?