Деготь поднял бровь. Федосей оценил. Получилось это у товарища хорошо. Вроде бы агент Коминтерна удивился такому несерьёзному предложению. Профессор не захотел увидеть изломанной брови и продолжил, играя пальцами.
– Во-вторых, участие в деле, которое прославит вас на века. Новая Россия будет помнить всех нас, что бы ни случилось… Даже если кто и заблуждался раньше…
Он голосом выделил это слово «раньше», уже зачислив их в команду.
– А если нет? – остановил его Федосей. – Заставите?
Профессор отрицательно мотнул головой, и от этого движения стал медленно поворачиваться.
– Нет… Рабы мне не нужны. Мне нужны союзники… Если вы откажетесь, то пользы от вас мне не будет никакой. Зачем мне тратить на вас ресурсы? Оставлю вас где-нибудь, отключу воздух – и живите, как знаете и сколько хотите…
Деготь, до сих пор молчавший, с интересом спросил:
– А чего вы хотите-то? Чего добиваетесь, Ульрих Федорович?
Господин Кравченко поморщился, успел уже отвыкнуть от похабного заграничного имени, ну уж ладно… На такой вопрос нельзя было не ответить.
– Величия России! Хочу, чтоб Великая Российская империя встала во главе всего цивилизованного мира и…
Офицеры медленно дрейфовали, не сводя глаз с арестованных, а их руководитель говорил о самодержавии и о границах 14-го года, о Маньчжурии и Дарданеллах…
Федосей слушал и не верил ушам. Слушать такое после тринадцати лет Советской власти? Бред! Бред, да и только!
– А мне это нравится, – неожиданно прервал профессора Деготь, заметив, как меняется лицо Федосея. – Слушай, а почему бы и нет?
В глазах агента Коминтерна горели знакомые Федосею огоньки азарта. Малюков внутренне подобрался. Что-то подступало, что-то близилось.
– Потому что они – враги! – ответил чекист. Он говорил так, как говорил бы на партийном собрании, глядя профессору в глаза.
Коминтерновец кивнул.
– Верно. Враги. Только они не только нам враги… Ты программу оценил? Понял?
– Величие России? Я – пролетарский интернационалист. Мне не Россия важна, а власть пролетариата в ней.
Деготь расстроенно покачал головой. Тот офицер, что не расставался с «наганом», направил его на Федосея и спросил у профессора:
– Может быть, я облегчу господину чекисту выбор? Вам ведь и одного большевичка хватит?
– Подождите, князь…
Дёготь прижал руку к сердцу.
– Позвольте нам, профессор, подумать… Жизнь такая хитрая штука…
Он сунул руку за обшлаг куртки. Ближайший офицер непроизвольно дернулся, но Деготь с самой плебейской ухмылкой извлек оттуда свою фляжку и отхлебнул. Отхлебнул неловко, и по кабине полетели капли янтарного цвета. Все, кто был, повели носами, ловя запах хорошего коньяка. Медленно, словно секундная стрелка, поворачиваясь вверх ногами, Федосей видел, как побагровел князь.
– Почему не отобрали? – резко спросил он, глядя на пленника.
– Потому что не нашли, – ухмыльнулся Деготь. Он немного переигрывал, но это видел только Федосей.
Оказавшиеся на орбите осколки Российской империи считали их быдлом и не чувствовали иронии.
Давая волю созданному образу, Деготь рукавом проехал по губам и обратным движением метнул флягу в полуразобранный рубильник.
Князь, глядевший на коммуниста, уловил изменение выражения глаз и вскинул руку с револьвером… Попытался вскинуть…
Федосей, ждавший этого момента, оттолкнулся от стены, ударил его по руке, и обе пули без визгливого рикошета ударили в паровозное железо. Каюта сразу же наполнилась жизнью.