Киевлянин азартно стукнул кулаком по ладони.
— Значит я всё же прав… В Гавриле дело! Неужто всё сгорело?
— Всё. Дом, сарай…
— Да-а-а-а… Поберёгся Митридан, прибрал за собой… Уважаю…
Сколько-то они сидели молча, потом Хайкин встрепенулся.
— Соха!
— Что? — не расслышал Белоян. — Чья сноха?
— Соха. Когда Гаврила тени лишился, то он в поле был. Пахал. Так он, наверное, всё как было, бросил, на коня вскочил и в город…
— Ну и? — весь подобравшись спросил Белоян, почувствовавший, что впереди что-то забрезжило.
— А соху наверняка там оставил, — радостно закончил Хайкин. — Не могла же она в чистом поле сгореть? Сгодится соха?
Белоян хлопнул в ладоши. Окно само собой открылось, и он голосом Хайкина крикнул:
— Лошадей к крыльцу, живо!
В два счёта они ссыпались вниз. Княжеские дружинники едва успели растворить ворота, как Белоян рыкнул по-медвежьи, и кони понесли. Мелькнули удивлённые лица, кто-то шарахнулся в сторону.
— Куда?
— Вниз, — откликнулся Хайкин голосом гостя. — Вниз до реки, а потом направо! Сперва в деревню заедем, за войтом.
…Соха лежала на земле там, где её оставил незадачливый землепашец. Земля, прилипшая к лемехам, засохла, и светлыми сухими комьями украшала железный лемех, уже тронутый ржой. Войт потрогал землю пальцем, растёр шепотку и, сердито ворча, ссыпал назад.
— Куда дурака понесло? — пробормотал он. — Пахать пора, а он…
— Его соха? — перебил войта Хайкин. — Отвечай.
Войт любовно провёл ладонью по сошнику, смахивая пыль.
— Его.
Исполненный величия оттого, что рядом стояли не кто-нибудь, а два могучих волхва, повторил:
— Его.
— Ну, смотри, старый… — сказал Белоян, нетерпеливо постукивая ногой по земле. — Если врёшь, то в лягушку тебя…
Войт с достоинством отмахнулся от слов меведемордого, словно и не было только что страха, от которого пришлось войта доставать из-под лавки.
— И говорить нечего. Его. Земля его и соха его. Да и все другие, кроме этого дурня уже отпахались…
Не слушая более селянина, Белоян жестом отослал старика подальше, а сам, вознив соху в землю, очертил её кругом. На левую рукоять сохи он одел снятый с руки тяжёлый золотой браслет, а на правую начал выкладывать из мешочка золотые монеты, чередуя их и приговаривая.
— Ромейская, саркинозская, ромейская, саркинозская…
Потом он забормотал.
Хайкин узнавал знакомые слова, но общий смысл ускользал. Такого заклинания он ещё не слышал, а потом стало не до слов. В очерченном круге воздух пошёл искрами. Несколько мгновений они мерялись блеском с золотом, но золото вдруг потускнело, став медью. Журавлёвский волхв не успел удивиться, как соха вдруг вздрогнула, словно кто-то невидимый взялся за неё, и со скрипом расшвыряв землю, повернулась.
Движение было коротким, но ощутимым. Войт отпрыгнул и сделал охранительный знак.