А потом всё кончилось.
Стоны, делаясь всё тише и тише, растворились в лесном шуме… Гавриле дела не было до того, что происходит с раненными — с собой бы разобраться. Разбойники то ли умирали, то ли напротив, собрав остатки сил, уползали прочь от дороги. Зато он точно знал, что никто из них не осмелится подползти к нему. Он лежал, слушал затихающие стоны и думал о том, что случилось. То, что он сотворил с разбойниками, в объяснении не нуждалось — обычное Митриданово колдовство, к которому хоть и не привык, но притерпелся, а вот что делали сами с собой разбойники… Тоже колдовство, конечно. Только чьё? К колдовству должен прилагаться колдун. А где он? Кто он?
Гаврила думал над этим до тех пор, пока не почувствовал, что может открыть глаза.
Кряхтя и охая, он перевернулся на живот, немного полежал так, глядя на выпачканную кровью траву, потом, держась за дерево, поднялся сперва на колени, потом и в полный рост. Оглядевшись, вздохнул. Отсюда, сверху, всё, что он натворил, смотрелось ещё безобразней.
Разбойники лежали вповалку, кто друг на друге, кто поодаль. Целых там не было. Там где не лежало тело, лежала рука или голова. Чуть поодаль, поближе к кустам и вовсе лежали две левых половинки. А под ногами — месиво из травы, земли и крови. Алые капли всё ещё капали с нижних веток измочаленных кустов.
Если б у него остались силы он, наверное, снова перепугался бы до пота, но сил-то как раз и не было.
Хотелось как можно быстрее уйти отсюда, но здравый смысл остановил его. Людям, что тут лежали, не было нужно ничего, кроме погребенья и тризны, а вот ему могло и понадобиться что-нибудь совсем не нужное покойникам.
Не случалось Гавриле ещё в жизни обирать покойников. Он постоял немного, раздумывая, стоит ли начинать, а потом махнул на себя рукой. «Новая жизнь, новые привычки» — подумал он, испытывая странное чувство — нечто вроде скромной гордости.
— А что? — сказал он сам себе. — Сами виноваты… Я-то шёл, никого не трогал. Это они сами… Сами!
У него не хватило духу подойти к совсем уж растерзанным телам, но вокруг более-менее сохранившихся он опускался на колени, отвязывая или отрезая мешочки с деньгами, что почти каждый носил за поясом.
Безголового вожака он собрался обойти стороной, но его взгляд привлёк блеск, что брызнул из травы. Гаврила ногой раздвинул зелень, наклонился… У ног, прямой, словно солнечный луч, лежал атаманский меч.
Не был Гаврила воином, не был, но красота оружия понятна и тому, кто никогда не держал его в руках. Так и Масленников смотрел на отточенную полосу стали и украшенную какими-то камнями рукоятку, чувствуя, что видит перед собой совершенство.
Он присел. Пальцы, словно невзначай ухватились за шершавую рукоять, пригасив блеск самоцветов. Рукоять приподнялась над травой. Солнечный зайчик побежал от пальцев вниз, ярко вспыхнув на острие клинка. Плечи сами собой расправились, и Гаврила поднял меч над головой — не раз видел, как это делали княжеские дружинники.
От этого движения словно сил прибавилось. Он почувствовал себя другим — лучше, чище, смелее и…испугался.
Это было не его чувство, чужое.
— Ладно… Не моё это, — сказал он сам себе в полной уверенности, что отпустил чудесный меч.
Но пальцы не разжалась, и меч не упал в траву. Рука не хотела отпускать оружие.
Он ещё не решил, послушаться ему пальцев или нет, но запах крови погнал его с поляны. Держа меч в одной руке, а мешок в другой он спустился вниз, туда, откуда несло сыростью и прелым листом, напоминая пересохшему горлу о воде.
Ручей тёк у его ног. Гаврила опустился на колени в предвкушении первого глотка. Из воды отражением на него глянуло грязное, перепачканное кровью лицо.
Он стоял перед водой не решась начать пить. Ему вспомнилась поляна, два левых половинки, что лежали под кустом орешника, и представилось, что случится, если он просто вспотеет в городе. Ведь Митриданову колдовству всё равно было, отчего он вспотеет — от страха или от жары…
Гаврила провёл рукой по лбу и, оттянув её подальше, посмотрел — нет ли пота, и окунул руку в реку.
После короткого раздумья он, не снимая одежды, опустился в воду. Прохлада волной пробежала по телу, смывая грязь и кровь.
Двумя глотками он порадовал пересохшее горло и поднялся, чтоб идти дальше.
До Экзампая оставалось всего ничего.
Глава 17
— Зачем?
— Зачем? — переспросил Белоян. — Да нужно, вот.
Он прищурился, словно увидел в Хайкине что-то такое, что видно было только ему одному…
— А скажи-ка ты мне, голубь, кому это ты тут служишь со всем усердием?
Журавлевец повторил про себя вопрос, словно искал в нём скрытый смысл или связь с тем, о чём говорили только что, потому и замешкался больше, чем нужно было.