Формирование иного нарратива о великой депрессии
Нарратив о Великой депрессии в современном виде, вероятно, должен упоминать лишь немногие из причин указанных событий, перечисленных в тот период Киплингером и другими специалистами. Сегодня, определяя причины Великой депрессии, люди склонны говорить о страхе и утрате доверия, связанных с коллапсом банковской системы. Банкротства банков (а также теневых финансовых структур) стали ключевым нарративом в период «Великой рецессии» 2007–2009 годов. Киплингер же в своем списке 1930-го года о банкротствах банков, большинство из которых случились уже позднее, даже не упомянул.
Некоторые современные теории, которые пытаются объяснить столь внушительную протяженность и глубину экономического спада в период Великой депрессии, не опираясь непосредственно на эти нарративы, кажутся вполне убедительными. Гарольд Л. Коул и Ли Е. Оганиан в своей работе 2004 года пишут о том, что принятый в 1933 году Закон о восстановлении национальной промышленности, в соответствии с которым были установлены «кодексы честной конкуренции», направленные на преодоление Великой депрессии, в действительности лишь продлил ее. (Принятие указанного закона стало ответом на распространение другого нарратива о недостаточной покупательной способности, речь о котором пойдет в Главе 13 этой книги.) Принятый закон упростил процесс создания предприятиями картелей и стал препятствием для работодателей, желавших урезать заработную плату работникам. Хотя уже в 1935 году Верховный суд признал этот закон неконституционным, Коул и Оганиан утверждают, что администрации Рузвельта удалось обеспечить применение этих кодексов на практике. Кроме того, за первоначальным скачком показателя уровня безработицы последовал длительный период, на протяжении которого число безработных оставалось высоким, поскольку люди, сохранившие работу, сформировали «сообщество посвященных», а те, кто работы лишился, превратились в «маргиналов». Как утверждали Ассар Линдбек и Деннис Дж. Сноуэр (27), когда возрастает спрос, «посвященные» имеют склонность объединяться и требовать повышения своей заработной платы, а не возвращения на работу «маргиналов».
Другие теории также имеют свои сильные стороны. Экономические историки Барри Эйхенгрин и Питер Темин утверждали, что продолжительность и разрушительность Великой депрессии были связаны с бездумным следованием золотому стандарту, несмотря на изменения на рынках труда, вследствие которых установилась более твердая заработная плата. Они показали, что страны, отказавшиеся от золотого стандарта раньше, восстанавливались быстрее (28).
Милтон Фридман и Анна Дж. Шварц в книге «Денежно-кредитная история Соединенных Штатов» вину за Великую депрессию возложили на Федеральную резервную систему, которая осуществляла контроль над денежным обращением. Эйхенгрин и Темин утверждали, что сокращение денежной массы в стране было вызвано изменившейся экономической ситуацией, а не деятельностью ФРС. Отчасти сокращение денежной массы было спровоцировано банкротством банков, которое, в свою очередь, стало следствием тех же влияний, которые спровоцировали Великую депрессию. Фридман и Шварц утверждали, по сути, что ФРС справилась бы со своей задачей лучше, если бы компенсировала это сокращение. А Темин отмечал, что Фридман и Шварц не указывали на сколько-нибудь существенную взаимосвязь между банкротством банков и показателями экономической активности.
Все эти экономисты рассказывают нам лишь часть истории о тяжелой поре Великой депрессии. Комик Граучо Маркс о Великой депрессии высказался гораздо увлекательнее и популярнее. В конце 1920-х годов Граучо было 30 с небольшим лет, он играл в популярных водевилях и зарабатывал неплохие деньги. Он вспоминал: «Вскоре мое внимание и внимание всей страны привлек к себе бизнес гораздо более привлекательный, чем шоу-бизнес. Эта штука называлась фондовый рынок. Я впервые попробовал себя в этом деле в 1926 году. И оказался весьма дальновидным трейдером, что стало для меня приятным сюрпризом. По крайней мере, мне так показалось, ведь все, что я покупал, поднималось в цене… В мюзикле Cocoanuts я получал около двух тысяч в неделю, но в сравнении с тем, что я теоретически мог заработать на Уолл-стрит, это были деньги на карманные расходы. Представьте, я получал удовольствие от участия в шоу, но зарплата меня практически не интересовала. Повсюду я получал советы, касающиеся фондового рынка. Сегодня сложно в это поверить, но в те дни такое было в порядке вещей» (29).
В действительности наблюдался постоянный рост интереса к этой истории. Судя по графику на рис. 10.4, понятие «Великая депрессия» в 2009 году привлекало к себе гораздо больше внимания, чем непосредственно в ходе тех событий. При этом, правда, мы должны понимать, что в момент, когда разразилась Великая депрессия, люди ее так не называли. Тогда говорили о том, что наступили «тяжелые времена». В числе нарративов времен Великой депрессии были такие непривычные для людей понятия, как «очередь за бесплатным питанием», частота использования которого быстро возрастала с 1929 по 1934 год, а затем практически непрерывно сокращалась. Рост интереса к периоду Великой депрессии в 2009 году демонстрируют также результаты поиска в Google Trends, хотя рис. 10.4 представляет более наглядное подтверждение этого факта.
Рис. 10.4. Частота использования понятия «Великая депрессия» в книгах (1900–2008) и новостных материалах (1900–2019)
Нарратив о Великой депрессии спровоцировал продолжительную «эпидемию», которая длилась еще много десятилетий после самой депрессии.
Источник: Google Ngrams, без сглаживания, а также расчеты автора, выполненные на основании данных ресурса ProQuest News & Newspapers.
И наконец, каким образом нарративы о Великой депрессии влияют на наше восприятие экономических спадов сегодня? Рассмотрим в контексте нарративов хронологию событий мирового финансового кризиса 2007–2009 годов, в которой истории о банкротстве банков XIX века практически синонимичны нашему современному пониманию финансовых кризисов. После завершения Великой депрессии считалось, что банкротства банков остались в прошлом. Однако в 2007 году обанкротился банк Northern Rock. Это был первый с 1866 года случай банкротства банка в Великобритании – и старые нарративы о паникующих вкладчиках, толпах раздраженных людей у дверей закрытых банков вновь вернулись в нашу жизнь. Это событие спровоцировало панику международного масштаба, и год спустя обанкротился банк Washington Mutual (Wa Mu), а через несколько дней о банкротстве заявил и Reserve Primary Fund. Следствием этих событий стало предоставление правительством США беспрецедентных гарантий инвестиционным фондам сроком на один год. Очевидно, правительства США и Великобритании понимали, что не могут допустить усиления общественного беспокойства, которое неизбежно возникнет на фоне распространения информации о банкротстве банков.
В разгар рецессии 2007–2009 годов нарратив о Великой депрессии, вероятно, перемешался с нарративами о банкротствах банков. В результате сформировалось следующее распространенное видение ситуации: «Мы миновали время, наполненное эйфорией, спекуляциями и отсутствием морали, подобное “Ревущим двадцатым”. Фондовый рынок и банковская система сейчас рушатся, как это было в 1929 году, и вся экономика может снова рухнуть, как это было в 1930-х годах. Все мы можем лишиться работы и выстроимся у обанкротившихся банков в надежде получить свои деньги».
Иначе говоря, нарративы о Великой депрессии и ее причинах (о завершении периодов эйфории и потере доверия) не теряют своей актуальности. Период Великой депрессии был травмирующим событием, о котором люди часто вспоминают, прислушиваясь к другим нарративам, касающимся возможных вариантов развития событий. Гораздо реже, чем о скоплении нарративов о доверии и страхе, вспоминают о другом созвездии нарративов, которые присутствовали в сознании людей, живших во времена Великой депрессии: нарративах о скромности, сострадании и простой жизни. Сегодня влияние этих нарративов значительно ослабло, и на момент написания данной книги их заменили нарративы о стремлении к успеху, оправдывающие демонстративное потребление. Речь о нем пойдет в следующей главе.
Глава 11
Бережливость против демонстративного потребления
Скромность и стремление вести умеренный образ жизни уходят своими корнями в глубокую древность. В Древней Греции, Риме, Китае, Японии и других странах запрещалось проявлять чрезмерное тщеславие.
Эти два нарратива находятся в постоянной конфронтации. В какой-то период в определенной степени начинают преобладать идеи умеренности, а в какой-то – демонстративное потребление. Оба являются важными экономическими нарративами, потому что влияют на то, сколько люди тратят или экономят, и следовательно, воздействуют на общее состояние экономики. Эти нарративы могут иметь глубокие экономические последствия, которые экономисты и политики не всегда способны предвидеть.
Скромность и сострадание во времена Великой депрессии
В 1930-х годах во время Великой депрессии нарративы о скромности были особенно сильны на фоне масштабной вынужденной безработицы. Они также были реакцией на неумеренность 1920-х годов, что мы можем увидеть по быстрому распространению в обиходе выражения «быть не хуже соседей» («равняться на Джонсонов»), обычно используемого для принижения людей, считающих, что для поддержания «марки» они должны покупать все, что приобретают их успешные соседи и знакомые. Наиболее активно использование этого выражения росло в 1930-е годы. Трудно найти какие-то примеры умеренности, вызванные кризисом в годы, предшествовавшие Великой депрессии (1). В то же время тенденция «новой умеренности» сохранялась на протяжении всей Второй мировой войны и в 1950-е годы и только затем пошла на спад.
Возможно, ваши соседи Джонсоны жили очень хорошо, но соседи Смиты переживали ужасно тяжелые времена, как и многие другие семьи. В разговорах с друзьями и соседями главное место занимали примеры из созвездия нарративов о человеческих трагедиях – истории семей, оказавшихся на улице после того, как глава семьи потерял работу не по своей вине и не смог продолжать платить ипотеку. В таких условиях разумной реакцией даже для людей, у которых еще была работа, было отложить покупку новой машины, отказаться от пышных вечеринок и приобретения дорогих модных новинок. Подобная добровольная экономность позволяет объяснить резкое сокращение потребления в начале Великой депрессии и снижение объема приобретения товаров во время Второй мировой войны.
Нарративы эпохи Великой депрессии из первых уст
Разговоры того времени отражали доминирующий нарратив. Вот письмо времен Великой депрессии в колонку Boston Globe «Домашнее хозяйство – где женщины помогают женщинам – конфиденциальный чат». Это что-то вроде нынешних Twitter, Weibo или Reddit. Женщины в ней делились советами под псевдонимами. Нижеследующее письмо пришло в газету в марте 1930 года, через шесть месяцев после краха фондового рынка:
«Дорогой Микадо! В одном из своих последних писем с просьбой о финансовой помощи вы написали, что потеряли сбережения из-за недавнего финансового кризиса, поэтому свое письмо я адресую именно вам, так как у нас наверняка есть что-то общее. Только в моем случае мы не только потеряли то, что у нас было, но и оказались по уши в долгах.
Однако моя проблема состоит в том, что мы можем вернуть эти деньги примерно за 10 лет, если будем продолжать жить практически так, как живем сейчас, то есть в нашем нынешнем доме, только в условиях жесткой экономии. Конечно, мы могли бы переехать в дом подешевле, покупать только самое необходимое и благодаря этому быстрее избавиться от долгов. Но я бы хотела, чтобы вы, Ланчеолата, и другие сестры, которые напишут мне, поделились своим мнением, насколько это мудрое решение…
Я боюсь что-то менять, потому что это может оказать на нас негативное влияние в моральном плане. Это приведет к снижению нашего уровня жизни, и я боюсь даже подумать о необходимости приспосабливаться к новым условиям и о влиянии такого шага на наши настроения, состояние морального духа и взгляды на жизнь. Это может выглядеть как проявление трусости, но, если человек не прошел через такое, ему трудно осознать переживаемое напряжение и беспокойство, трудно сохранять спокойствие… Крайолд» (2).
Если у кого-то были такие соседи, как Крайолд, которые отчаянно цеплялись за «прежнюю жизнь», показуха с чрезмерным потреблением выглядела бы как абсолютная неспособность к сопереживанию. Примечательно, что автор интроспективно обращается к «нашему духу», что напоминает идею Кейнса о том, что депрессию вызывает упадок animal spirits. Решение автора письма о невозможности продажи дома облечено в определенные психологические рамки: женщина должна поддерживать дух своей семьи.
Влияние на состояние духа было важной темой всех разговоров того времени – от рядовых американцев до руководителей страны, от глав семей до президента Соединенных Штатов Герберта Гувера, который сам был полон оптимизма и поощрял оптимистичный настрой в других.
Весьма вероятно, что семья Крайолд, как и многие другие семьи, оказавшиеся в похожей (или еще худшей) ситуации, отложили бы покупку новой машины. На самом деле дети в семье вряд ли поняли бы, что семья испытывает финансовые затруднения, если бы их родители отложили покупку атомобиля. Однако они заметили бы это, если бы пришлось отказаться от поездок куда-то в отпуск и походов в кино.
Действительно, после 1929 года опасения по поводу морального состояния семьи стали новой эпидемией, которая, достигнув пика в 1931 году, оставалась на высоком уровне до конца Великой депрессии. (Во время кризиса 1920–1921 годов также наблюдался всплеск историй о моральном состоянии семьи.) Рост числа разводов объяснялся деморализацией, особенно позором отца, который не смог найти работу (3). Люди рассматривали это как новую долговременную проблему, которая может стать еще острее в будущем. Представительница одного из женских сообществ в 1936 году утверждала:
«Семья – это ячейка, на которой построена вся наша система американского образа жизни… И деморализация или потеря кредитоспособности будут иметь катастрофические последствия для наших потомков» (4).