Альберт Эйнштейн, самый известный в мире физик, поверив в этот нарратив, заявил в 1933 году, на самом дне Великой депрессии, что она была результатом научно-технического прогресса:
«По моему убеждению, нет никаких сомнений в том, что тяжелый кризис в экономике большей частью восходит к внутренним экономическим причинам: усовершенствование производственного оборудования посредством внедрения технических изобретений и оптимизация процессов уменьшили потребность в человеческом труде, тем самым вызвав устранение части труда из экономического кругооборота. Это привело к постепенному снижению покупательной способности потребителей» (35).
К тому времени люди уже начали называть трудосберегающие изобретения роботами, даже если там не было и намека на «механических людей». В одной из статей в Los Angeles Times в начале 1931 года, примерно через год после начала Великой депрессии, говорилось, что роботы «только в Соединенных Штатах могли заменить ручной труд 80 миллионов рабочих, в то время как численность всех работающих мужчин составляла всего 40 миллионов человек» (36).
Новое слово: технократия
К 1932 году падение фондового рынка США достигло дна: менее чем за три года он потерял более 80 % своей стоимости. И здесь мы должны спросить себя: почему люди оценили рынок так низко? В значительной степени ответ лежит в нарративе, ставшем вирусным: современная промышленность теперь может производить больше товаров, чем люди когда-либо захотят купить, что ведет к неизбежному и постоянному созданию излишков.
Эти слова появились не в 1930-х годах, их уже использовали и в 1920-х годах для обозначения теории о том, что правительством должны управлять ученые, которые могут обеспечить мир во всем мире. Во время предыдущего экономического кризиса 1920–1921 годов. Торстейн Веблен написал книгу The Engineers and the Price System («Инженеры и ценовая система»), в которой описал мир, управляемый «Советом технических специалистов». Но эти слова приобрели новое значение после всплеска и нескольких лет высокого уровня безработицы в начале 1930-х годов. На базе Колумбийского университета сформировалась группа ученых с претензиями на революционность взглядов, которая назвала себя «Технократией». Во главе ее стоял инженер Говард Скотт, а в состав группы вошли ученые со всех концов Соединенных Штатов. К 1933 году Скотт был не менее известен, чем кинозвезды того времени.
Технократическое движение создало свой собственный язык и предложило новый вид денег – электродоллары. Как объяснялось в книге 1933 года The ABC of Technocracy («Азбука технократии»), написанной под редакцией Говарда Скотта и опубликованной под псевдонимом Фрэнк Аркрайт, электродоллар представлял собой некую единицу энергии. Выбор псевдонима Аркрайт, по-видимому, был вдохновлен жизнью Ричарда Аркрайта, изобретателя прядильной машины с водяным приводом, которая привела к сокращению рабочих мест и, как следствие, – к выступлениям против этих машин в 1779 году. Книга Аркрайта и ее идеи стали вирусными, особенно идея о том, что современная наука вскоре изменит экономику, даже отказавшись от денег в том виде, в каком мы их знаем. Эта история имеет много общего с историей биткоина, вплоть до использования псевдонимов – Фрэнк Аркрайт и Сатоши Накамото.
Согласно «Азбуке технократии», мощность экономики США составляет миллиард лошадиных сил. В книге указывалось, что одна лошадиная сила равна труду десяти человек и что для управления машиной, заменяющей десять рабочих, требуется труд всего одного человека, равный двум восьмичасовым рабочим дням в неделю. Таким образом, книга утверждала идею о том, что растущая безработица во время Великой депрессии положила начало возникновению состояния постоянной тревоги.
Выводы, сделанные в одном из отчетов об исследованиях того времени, были действительно тревожными:
«Ситуация, с которой мы сталкиваемся сегодня, – это абсолютно беспрецедентный случай в истории человечества, потому что менее 100 лет назад человеческое тело было самым эффективным механизмом по преобразованию энергии на Земле. Появление технологий делает все открытия, основанные на человеческом труде, неактуальными, поскольку скорость преобразования энергии современной машины во много тысяч раз выше, чем у человека. Вплоть до 1890 года движение социального тела с точки зрения производства энергии можно было сравнить с движением повозки, запряженной быками. Для сравнения: с 1890 года оно достигло скорости самолета и продолжает постоянно ускоряться» (37).
В 1933 году газета New York Times в одной из своих статей выразила некоторое удивление относительно силы влияния фантазии технократов:
«Сенсационность аргументации технократов вызвала почти истерическое массовое движение. Многие из тех, кто читали предсказание Скотта о том, что через два года будет 20 000 000 безработных, если что-то не будет сделано в соответствии с изложенными им направлениями, какими бы расплывчатыми они ни были, видели в этом неминуемый крах нашей промышленной и экономической системы. Из-за страха, порожденного технократией, даже приостанавливались бизнес-контракты» (38).
Где-то в 1930-х годах нарратив о технологической безработице, по-видимому, пропитал все население страны. Впоследствии при ссылках на него уже не было необходимости использовать выражение «технологическая безработица», потому что все и без этого понимали, о чем идет речь. Например, статья в New York Times 1936 года, в которой осуждаются трагические последствия отсутствия работы для душевного состояния человека и семейных отношений, не содержит ссылок на какую-либо теорию безработицы, кроме использования в описании безработных, которых «списывали в более молодом возрасте, чем новоизобретенные машины» (39).
Нарратив и Вторая мировая война
Хотя после 1935 года нарратив о технологической безработице исчез из информационного пространства (по данным Google Ngram), он не исчез полностью и продолжал оказывать определенное влияние в преддверии Второй мировой войны, пока не стали заразными новые созвездия нарративов о войне.
Многие историки объясняют победу нацистов во главе с Адольфом Гитлером на выборах 1933 года, худшего года периода Великой депрессии, массовой безработицей в Германии. Но сегодня редко кто вспоминает о том, что представитель нацистской партии пообещал в том году запретить в Германии использовать машины вместо людей (40).
Фильм Чарли Чаплина «Новые времена» 1936 года характеризует собой нарратив, настолько сильный, что и по сей день остается частью коллективной памяти.
В фильме была забавная сцена (41), когда компания внедряет новую технологию, позволяющую рационализировать обеденный перерыв рабочих, – роботизированные руки кормят работника обедом. В какой-то момент машина дает сбой и разгоняется до такой степени, что воцаряется полнейший хаос. Не случайно эта история стала заразительной именно в то время, когда большое внимание уделялось трудосберегающим машинам.
Поиск упоминаний о роботах в новостях во время Второй мировой войны, выдает нам несколько примеров. В начале войны ученый Йельского университета Кларк Халл работал над созданием армий солдат-роботов (42). Но его сообщения о ходе этой работы выглядели нереалистичными и труднореализуемыми в ближайшем будущем. «Управляемые бомбы» и «беспилотные самолеты», использовавшиеся нацистами позднее во время войны, оказались неэффективными (43). Зато в новостях было огромное количество нарративов о великом героизме солдат из плоти и крови.
Чтобы вновь стать вирусным, нарративу о трудосберегающих машинах понадобился новый поворот, случившийся уже после Второй мировой войны, – поворот, который, казалось бы, позволил заново оценить человеческий интеллект и в конечном счете человеческий мозг. Новой темой нарратива стали «электронные мозги», то есть компьютеры. Выражение «электронный мозг» имеет красивую эпидемическую кривую с пиком примерно в 1960 году, что указывает на созвездие нарративов о машинах, которые мы и рассмотрим в следующей главе.
Глава 14
Практически повсеместная замена людей средствами автоматизации и искусственным интеллектом
Вторая мировая война не похоронила нарратив о технологической безработице как о проблеме неопределенного будущего. На самом деле он неоднократно мутировал с новым уровнем вирулентности зачастую связывался с такими терминами, как «автоматизация» или «искусственный интеллект» (как показано на рис. 14.1). После окончания Второй мировой войны было как минимум четыре нарратива об искусственном интеллекте, пик которых пришелся соответственно на 1960-е, 1980-е, 1990-е и 2010-е годы. На момент написания этой книги нарратив 2010-х годов об искусственном интеллекте, похоже, готов получить еще большее распространение.
Универсальные роботы Россума (описанные в предыдущей главе) могли говорить и поэтому представляли собой некую форму искусственного интеллекта. Правда, никто не рассказывал, как можно было этого достичь. Роботы были похожи на говорящих зверей из детских сказок. Но идея автоматизации и использования искусственного интеллекта неоднократно превращалась в новую эпидемию, по мере того как эти идеи обретали новые конкретные формы.
Страх перед автоматизацией, возможно, был связан со страхом неминуемого экономического кризиса. В конце 1945 года в ходе опроса общественного мнения Fortune, проведенного Элмо Ропером, гражданам США задавали следующий вопрос:
«Ожидаете ли вы, что лет через десять после окончания войны мы, вероятно, столкнемся с глобальным экономическим кризисом? Или вы считаете, что, скорее всего, мы сможем его избежать?»
Рис. 14.1. Процент статей, содержащих слова «автоматизация» и «искусственный интеллект» в новостях и газетных публикациях в 1900–2019 годах.
Нарративы об автоматизации и искусственном интеллекте возникали в истории неоднократно и каждый раз с определенными вариациями. Источник: расчеты автора с использованием данных ProQuest News & Newspapers.
Примерно половина населения США «ожидала» наступления кризиса после Второй мировой войны. Скорее всего, их ответы были отражением еще достаточно сильных воспоминаний о Великой депрессии и послевоенных нарративов, которые мы уже обсуждали, а не какого-либо четкого прогноза.
К счастью, эти ожидания не оправдались – кризис не повторился. Да, был фаталистический страх возвращения Великой депрессии, но острые нарративы прошлых кризисов, в том числе экономического кризиса после Первой мировой войны, потускнели. Нарратив о спекуляции просто не получил нового импульса. Кроме того, идея о том, что цены должны упасть до уровня 1913 года, больше не казалась такой уж реалистичной. Окончание Второй мировой войны также на какое-то время отвлекло внимание и от темы технологической безработицы. Вместо этого созвездие экономических нарративов, возникших после окончания Второй мировой войны, призывало тратить деньги: война ведь закончилась. (Мы обсудим спекуляции и ожидания более низких цен подробнее в главе 17.)
Конец ознакомительного фрагмента.