Необыкновенная жизнь обыкновенного человека. Книга 5. Том 1: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Доктор, спасите Клаву, она умирает!

Борис, не теряя времени на расспросы, сбросил шинель, надел захваченный с собой халат и направился в спальню.

На кровати, укрытая до шеи одеялом, лежала бледная, измождённая Клавдия, совсем не похожая на ту весёлую и бойкую женщину, с которой он виделся неделю тому назад. Она была очень слаба и потому не сказала, а почти прошептала:

— Эльза, оставьте нас с доктором одних.

Эстонка вышла. Больная откинула одеяло, и Борис пришёл в ужас: вся её постель, простыня, на которой она лежала, была залита кровью.

— У меня внезапно началось сильное кровотечение, — смущённо прошептала она.

Алёшкин был уже достаточно опытным врачом, в том числе и по гинекологии, чтобы понять, что это кровотечение — результат или начавшегося, или неумело проведённого аборта. Он знал, что в таком деле нельзя терять времени, и потому велел продолжать прикладывать холод на живот. Укрывая её одеялом, он сказал:

— Вот что, Клава, вы сами врач, и прекрасно понимаете, что в этих условиях я вам помощь оказать не могу. Возьму вас немедленно в госпиталь, там как следует осмотрю, вы мне подробно расскажете, отчего началось кровотечение. Я постараюсь сделать всё, что в моих силах. Сейчас пришлю за вами машину и санитаров.

После этого он вышел из спальни и сказал нетерпеливо ожидавшему его Зайцеву:

— Товарищ генерал, больную надо немедленно доставить в госпиталь. Ей, очевидно, нужна операция. Вероятно, буду делать сам. А вы пошлите кого-нибудь в Таллин, чтобы привезли оттуда специалиста-гинеколога. Её пока в Таллин везти нельзя. Я сейчас напишу записку.

Алёшкин написал Виктору Ивановичу Перову, госпиталь которого развернулся дней двенадцать тому назад в Таллине, у них имелось женское отделение. Борис просил прислать опытного гинеколога.

Прошло ещё полчаса, и Никифорова, так, между прочим, ничего и не рассказав Борису, уже лежала на операционном гинекологическом столе (к счастью, с трофеями из Таллина догадались захватить и его). Все остальные врачи госпиталя с гинекологическими больными никогда дела не имели, поэтому Алёшкину пришлось работать одному, вспоминая наставления, полученные в своё время от Матрёны Васильевны в Александровке, и пользоваться помощью старшей операционной сестры Журкиной Антонины Кузьминичны, когда-то работавшей в гинекологическом отделении. Борис начал оперировать.

Вообще-то, ход операции ему был известен. Ещё в Александровке с Матрёной Васильевной он сделал несколько абортов, этот опыт пригодился и сейчас. Но положение осложнялось тем, что женщина сама или с чьей-то помощью пыталась сделать искусственный аборт, и это вызвало обильное кровотечение. За медицинской помощью они обратились только тогда, когда кровопотеря стала угрожать её жизни. Ей перелили кровь, а затем произвели все необходимые хирургические действия.

В результате выяснилось, что у Клавдии Никифоровой беременность была не менее четырёх месяцев, и на таком сроке попытка искусственного прерывания могла окончиться очень плачевно. Алёшкин, воспользовавшись советами Антонины Кузьминичны и своим небольшим опытом, сумел провести операцию достаточно квалифицированно. Приехавший на следующий день пожилой врач, начальник гинекологического отделения в госпитале Перова, осмотрев больную и выслушав Бориса, сказал, что всё сделано правильно, непосредственная опасность миновала, но теперь женщине нужен абсолютный покой, самое лучшее — оставить её ещё дней на десять в госпитале Алёшкина, а затем можно выписывать. Везти её в Таллин необходимости он не видел, так и доложил не находившему себе места генералу Зайцеву.

Естественно, что после этого случая Борис Алёшкин вырос в глазах генерала, и тот стал относиться к нему по-дружески. Считаясь с этим обстоятельством, и комендант города не смел перечить Борису ни в чём, и потому к описываемому нами времени госпиталь не только был обеспечен всем необходимым, но даже взят комендатурой города под охрану.

Пребывание в Раквере для личного состава госпиталя превратилось в настоящий отдых. В сутки поступало не более пяти-шести раненых и около трёх больных, на амбулаторном приёме было в среднем 20–25 человек. Через две недели госпиталь был заполнен едва ли на одну треть своей вместимости.

Единственное, что смущало и возмущало врачей, это то, что среди поступавших оказывалось немало больных венерическими заболеваниями. До этого о таких болезнях госпиталь даже и понятия не имел, а тут каждый день поступало несколько человек. Некоторых из них приходилось госпитализировать, так как болезнь оказывалась в запущенном состоянии. Открыли специальное отделение, начальником его поставили врача Феофанову, до этого работавшую нейрохирургом, но поскольку раненых в череп практически не поступало, возглавлять это отделение поручили ей. Пришлось ей засесть за справочники по этим заболеваниям. Конечно, новый профиль ей не слишком нравился, но приказ есть приказ, пришлось подчиниться. Ухудшало положение то, что в распоряжении аптеки госпиталя не имелось нужных лекарственных препаратов, так, по крайней мере, думали врачи госпиталя, в том числе и Алёшкин, хотя на самом-то деле среди трофейных медикаментов имелось такое мощное средство, как пенициллин. Но о том, что он может применяться при венерических заболеваниях, никто и понятия не имел. Лечили больных старыми способами, и, несмотря на это, с хорошим результатом.

С 11 ноября, когда закончилась передислокация, до конца декабря жизнь госпиталя протекала спокойно, но вот 23 декабря прибыл майор Богуславский с приказом начсанарма развернуться на семьсот коек, из них не менее пятисот выделить для раненых, поступивших во время боёв за острова Моонзундского архипелага и до этого разбросанных по другим госпиталям армии. Они находились в стадии долечивания, и командование армии решило их сосредоточить в одном месте. Наиболее подходящим для этой цели сочли госпиталь № 27.

Богуславский объяснил, что все эти раненые — бывшие заключённые и штрафники, в госпиталях, где их держали по 10–15 человек, они нарушали дисциплину, а собрав их здесь всех вместе, Алёшкин попросит помощи у пограничников и сможет организовать долечивание нужным образом, обеспечив необходимую дисциплину. Услыхав это, Алёшкин был удивлён и рассержен. Как же так, начсанарм Скляров, при всей своей благосклонности и дружеских проявлениях, не нашёл ничего лучше, как превратить его учреждение в госпиталь для штрафников! Было обидно, ведь их коллектив, как-никак, почти всё время находился на самом лучшем счету. Не понимал Борис и решение начсанарма собрать всех этих «головорезов» в кучу:

— Если они объединятся, то ведь с ними и не справишься, они весь госпиталь разнесут! — заявил он.

На это Богуславский ответил так:

— Во-первых, Николай Васильевич не хотел обидеть ни тебя, ни весь твой госпиталь. Мы долго совещались в санотделе, когда решали, куда отправить этих ребят. До сих пор они находились в разных госпиталях Таллина и его окрестностей. Порядок в этих фронтовых госпиталях не ахти какой, а бывшие штрафники, почувствовав слабость дисциплины, без зазрения совести, как только немного повылезли из тяжёлого состояния, начали бродяжничать по городу и своим поведением причинили немало неприятностей жителям города и хлопот его комендатуре. Нужно было из Таллина их куда-нибудь отправить, и полковник предложил: «Давайте соберём их вместе и вывезем к Алёшкину. Госпиталь у него многопрофильный, следовательно, квалифицированную помощь могут получить любые раненые. Загрузка госпиталя, по сводкам, пустяковая. Коллектив дружный, сплочённый, дисциплинированный. И сам Алёшкин — человек, хотя и молодой, но достаточно серьёзный, и его замполит, в прошлом секретарь райкома ВКП(б), тоже волевой, они сумеют справиться с этой задачей, сумеют удержать поручаемый им контингент в прочной узде. Пограничники им помогут, да и город Раквере — это не Таллин, там не разгуляешься». Посоветовались с начальником Особого отдела, твоим приятелем, полковником Скворцовым. Тот поддержал начсанарма, вот после этого и решили. Так что, ничего не поделаешь, давай начинай готовиться. Дня через три эшелон с ними прибудет в Раквере. Да не расстраивайся ты, это не наказание, а особое доверие к тебе!

После такого заявления Алёшкину ничего не оставалось, как принять меры по подготовке госпиталя, хотя про себя он подумал: «Эх, кабы вы мне поменьше доверяли!»

На совещании, собранном после отъезда Богуславского, он рассказал своим ближайшим помощникам о новой трудной задаче, возлагаемой на госпиталь. Все, конечно, поворчали, повозмущались, но приказ есть приказ, поэтому после высказывания недовольства принялись обсуждать, как бы лучше выполнить задание.

Во время боевых операций, когда госпиталь обслуживал до тысячи раненых, при штатах, рассчитанных на двести человек, то есть работал с нагрузкой, впятеро превышавшей нормальную, все как-то не обращали на это внимания, понимали — идут бои, считаться со временем и трудностями нельзя. Но теперь, когда острой боевой обстановки на этом участке фронта не было, всех возмущало то, что придётся обслуживать такое большое количество каких-то «штрафников». Выслушав сетования начальников отделений и Захарова, замполит Павловский высказал такую мысль:

— Вот что, товарищи, конечно, эти люди до войны, а, может быть, и во время войны, совершили какое-нибудь преступление, может быть, и не одно, иначе они не попали бы в штрафные роты. Но, по сведениям, которые я имею от политотдела армии, при освобождении островов Сааремаа и Хийумаа они воевали не за страх, а за совесть. Очень многие из них там погибли, кто-то получил тяжёлые ранения. Одним словом, своим поведением в боях они смыли позор после совершения ими преступления. Давайте и мы рассматривать их как обыкновенных раненых, ничем не намекая на их прошлое. Между прочим, я думаю, что они распоясывались в предыдущих госпиталях именно потому, что там им, наверно, часто кололи глаза их прошлым. Был я недели две тому назад в госпитале Перова, показывал он мне своё хозяйство, а когда мы проходили мимо одной довольно тесно набитой палаты, у дверей которой сидел санитар с автоматом, я спросил: «А тут что, военнопленные?» Он ответил: «Какие военнопленные? Наши, штрафники. Замучились мы с ними, вот, часового пришлось поставить». Ну, а если к дверям палаты часовых ставить, так тут любой взбунтуется, ведь парни-то все молодые, горячие. Вот я и думаю, что нам сразу же к ним по-другому относиться надо, тогда и порядок поддерживать будет легче.

Все с вниманием выслушали речь Павловского, а Алёшкин как-то сразу понял всю правильность такой точки зрения, поэтому он сказал:

— Я, Вадим Константинович, целиком с тобой согласен и прошу тебя соответствующим образом подготовить коллектив. Организуй собрание коммунистов, комсомольцев, а затем и всех остальных, и разъясни им нашу задачу также хорошо, как ты здесь объяснил её нам. Я думаю, что польза от этого будет большая. Вы, товарищи Захаров и Гольдберг, озаботьтесь тем, чтобы весь инвентарь, бельё и питание у этих раненых было такое же, как и у пограничников, а пока давайте приступать к развёртыванию необходимого числа коек. Я сейчас пройду к коменданту и договорюсь с ним о получении двухъярусных коек, постельных принадлежностей и посуды на пятьсот человек. Вообще с ним посоветуюсь, да пойду доложу об этом генералу Зайцеву, ведь всё-таки его раненых пограничников вместе с этими солдатами в одних палатах держать будет нельзя.

Вечером этого же дня необходимый инвентарь, койки и прочее уже находилось в госпитале. Сёстры и дружинницы принялись готовить помещения, застилать постели, и к утру следующего дня всё было уже готово. По совету генерала Зайцева, под эти цели выделили весь первый этаж занимаемого госпиталем дома. Амбулаторию перенесли на второй этаж, куда вёл отдельный ход. Там же, рядом с операционным блоком, разместили и раненых пограничников, которые ещё находились в госпитале.

К этому времени в распоряжение генерала Зайцева, наконец-таки, с афганской границы прибыл его госпиталь, начавший развёртываться в одном из ближайших от Раквере помещичьем имении, владелец которого сбежал с фашистами. Генерал заявил, что теперь, по его приказу, всех вновь поступающих раненых и больных пограничников будут направлять туда.