Необыкновенная жизнь обыкновенного человека. Книга 5. Том 1: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Далее капитан, назвавшийся господином Шварцем, сказал, что он будет посещать госпиталь раз в неделю и проверять работу русских врачей, и если при этом найдёт недостатки в работе медиков, то виновные будут подвергаться телесным наказаниям или отсылаться в общие лагеря военнопленных. «В моё отсутствие меня будет замещать мой помощник, — сказал Шварц и указал на здоровенного парня с хлыстом в руке, на эсэсовских петлицах которого виднелись нашивки ефрейтора. — Он будет вами управлять. И хотя он не доктор, но у него арийская голова на плечах, и если он увидит, что кто-либо из медиков делает не так, то он быстро наведёт порядок. Также он будет наблюдать за порядком и в палатах». При этих словах парень улыбнулся, показав жёлтые, прокуренные, какие-то лошадиные зубы, и выразительно помахал плеткой. Пришлось попробовать этого «лекарства» и мне, — невесело усмехнулся Рудянский.

Затем он продолжил свой рассказ:

— После таких переговоров Шварц вдруг повернулся к колонне раненых, часть которых в изнеможении опустилась на каменную мостовую (двор замка вымощен крупным булыжником) и сердито сказал по-русски: «Этот госпиталь назначен только для русских солдат и офицеров. Все евреи и комиссары должны выйти из строя! Большевики тоже!» Конечно, никто из строя, если можно было назвать строем толпу измученных голодом и изнурительной дорогой несчастных людей, не вышел. Шварц подождал несколько минут, затем саркастически улыбнулся: «Значит, большевистская пропаганда, как всегда, всё врёт! В газетах у вас пишут, что половина всех красноармейцев — коммунисты, а вот среди раненых их нет, значит, они за вашими спинами прячутся, боятся показаться!» Этих издевательских слов не выдержал один молоденький парень, очевидно, в прошлом политрук роты или батальона. На нём, кроме шаровар, не было ничего, грудь его была перебинтована грязным бинтом. Он вышел вперёд и, смело глядя на Шварца, сказал: «Большевики никогда не были трусами, и вот вам доказательство. Я большевик!» После этих слов Шварц позеленел от злости, махнул рукой, подозвал двух конвоиров и коротко бросил: «Увести!» Затем продолжал по-русски: «Я вас предупреждай! Если в палата найдётся один еврей, или один комиссар, или один большевик, вся палат будет расстрелян. Такой приказ». Во время выступления Шварца отобранные врачи, стоявшие отдельной группой, довольно испугано переглядывались. Дело в том, что до этого, полагая, что Шварц не понимает по-русски, они потихоньку переговаривались между собой о том, как бесчеловечно держать на улице под жарким солнцем на раскалённых камнях несчастных, изувеченных и утомлённых людей. Теперь выяснилось, что Шварц владеет русским языком. Но тот или на самом деле не слышал их разговора, или сделал вид, что не слышал, никаких замечаний им не сделал. По окончании своей речи, обращённой к раненым, он повернулся к нам и, изменив тон, даже как бы приветливо, сказал по-немецки, что мы можем пройти внутрь здания, распределить палаты, разместить в них раненых по характеру ранения, осмотреть операционную и перевязочную, разобрать имеющиеся там инструменты и материалы, подобрать себе фельдшеров и приступить к работе. Сказал он также, что первые дни кухню госпиталя будут обслуживать эстонские женщины из общества Красного Креста, изъявившие на это согласие, но как только появятся знающие и трудоспособные раненые, эту работу будут выполнять они. Легкораненым следует поручить должности санитаров. «В палатах и во всём помещении госпиталя должна быть идеальная чистота», — заявил на прощание Шварц.

— В операционной и перевязочной оказался сваленный беспорядочной грудой различный медицинский инструментарий, видимо, захваченный фашистами в каком-нибудь из наших госпиталей. Там же валялись укладки с медикаментами и тюки перевязочного материала. Понадобилось несколько дней для того, чтобы всё это привести в порядок, очистить от грязи и рассортировать. В помощь врачам мы отобрали несколько человек легкораненых, бывших санинструкторов. Когда через несколько дней Шварц снова появился в госпитале, осмотрел приведённую в порядок операционную и перевязочную, осмотрел рассортированные медикаменты, он заявил, что всё сделано неплохо, но одновременно предупредил, что в госпитале будет постоянно находиться не более трёхсот раненых, поэтому никаких медикаментов и перевязочного материала мы от германского командования получать не будем. «Расходуйте экономно то, что есть! Должно хватить до конца войны, она скоро уже кончится, наши доблестные войска уже у Москвы», — закончил Шварц своё выступление. О нашем состоянии говорить не буду, оно должно быть понятно каждому советскому человеку, но перед нами находилось несколько сотен раненых, и наша совесть, наш врачебный долг требовали оказывать им хоть какую-нибудь помощь. И мы, медики, а нас набралось шесть врачей и около 15 человек среднего персонала, фельдшеров и бывших санинструкторов, приступили к своим обязанностям. Основной состав раненых были рядовые бойцы. Ранения у них были не очень тяжёлыми и даже в тех условиях, в которых находились пострадавшие, нам удавалось поставить многих на ноги. К моему счастью, а я был назначен старшим хирургом, поставленный над нами помощник начальника госпиталя, ефрейтор, в медицине совсем ничего не понимал, а Шварц, немецкий врач, в ней тоже не очень-то разбирался, а, главное, и не хотел себя утруждать лишней заботой. Он жил припеваючи в Таллине на частной квартире, отлично питался, основательно выпивал и в подробности работы госпиталя не вдавался. Это позволяло нам задерживать на койках уже вполне поправившихся людей. Большая часть из них так в Германию и не попала, а сумела тем или иным способом совершить побег.

— Дело в том, что почти с самых первых дней существования госпиталя, среди раненых организовался подпольный комитет, который взял на себя наблюдение за ходом выздоровления, и представитель которого, связавшись со мной, советовал, кого и когда следует выписать, чтобы тому было легче сбежать. Мы предполагали, что этот комитет связан с подпольными организациями эстонцев. Чтобы не подводить нас, медиков, побеги никогда не совершались из госпиталя. Чаще всего это делалось так. Желая использовать даже раненых, Шварц и его компания заключали сделки с кем-нибудь из эстонских помещиков (ведь с приходом фашистов они вернулись в свои поместья) и требовали от нас направить на работу несколько десятков человек, наиболее окрепших. В число таких рабочих мы, по указанию комитета, включали и кого-нибудь из подготовившихся к побегу. Ну а за пределами госпиталя за сохранность выделенных людей отвечал уже конвой. Правда, не всегда побеги проходили удачно, но, как правило, неудачник к нам уже не возвращался: если он не погибал, то его направляли в какой-нибудь общий лагерь военнопленных. Кстати, ни одного раненого или больного из лагерей к нам не поступало, всё это были люди, подобранные немцами на поле боя. Уже потом, через комитет нам стало известно, что среди так называемых рядовых есть и командиры. До поры до времени они тщательно конспирировались. Мы все — и медики, и сами раненые — удивлялись такой «гуманности» фашистов. Насколько нам было известно, подобных госпиталей нигде поблизости не было, я сомневаюсь, были ли они вообще! Ведь и нас, и раненых относительно сносно кормили, требовали соблюдения чистоты белья и помещения и позволяли нам ЛЕЧИТЬ. Разъяснилось это спустя полгода нашего существования там.

— Как-то раз, кажется, к новому, 1942 году, в госпиталь неожиданно примчался взволнованный Шварц, он лично тщательно осмотрел все помещения, строго покрикивал на ефрейтора, найдя беспорядок в том или ином месте, очень любезно поговорил с нами, обещал доставить ещё медикаментов и предупредил, что на следующий день к нам пожалуют гости — лица, высокопоставленные в рейхе, и что мы должны иметь подобающий вид. Действительно, на следующий день в сопровождении нескольких гестаповских офицеров в госпиталь прибыло три солидных человека, они беседовали со мной и другими врачами, знавшими немецкий язык, расспрашивали нас о том, как мы лечим раненых, и какие условия здесь для них созданы. Находясь под пристальными взглядами гестаповцев, ни один из нас не осмелился, конечно, на что-либо жаловаться, так как понимал, чем такая жалоба может закончиться. Посетовали мы только на то, что у нас ограничены ресурсы медикаментов. Один из гостей, видимо, медик, что-то сказал своим товарищам по-французски, а затем, обернувшись ко мне, заявил: «Видите ли, коллега, сейчас, во время войны, с медикаментами дело обстоит плохо и в самой Германии, и во многих других странах. Приходится экономить, но наше общество вам поможет! Поможем также и с продовольствием». Затем он обернулся к своим товарищам и заметил: «Мы сейчас сами убедились, что заявление советского правительства о варварском отношении к военнопленным со стороны немецкого командования — ложь! Вы видите, такому госпиталю может позавидовать любой полевой лазарет!» Когда комиссия покинула госпиталь, оставшийся Шварц сказал, что мы вели себя примерно и его не подвели. Он объяснил, что это была комиссия из Международного Красного Креста, и что наш госпиталь находится под его покровительством. Пожалуй, только теперь мы поняли, почему госпиталь так старательно опекали: нужно было перед мировой общественностью, как ни мало считались с ней фашисты, показать, что и им не чуждо элементарное проявление гуманности. Уже гораздо позже мы узнали, что в адрес нашего госпиталя из Швейцарии от Международного общества Красного Креста раз в месяц приходили посылки с продуктами и медикаментами. Из всего присланного нам перепадало, наверно, не более 10 %, а всё остальное присваивали себе дельцы из комендатуры Таллина, львиная доля доставалась Шварцу. Он беззастенчиво спекулировал на городском чёрном рынке и медикаментами, и продовольствием, а мы искренне удивлялись «доброте» немцев, которые, вдруг, расщедрившись, выдавали на каждого раненого по ложечке повидла, по две сигареты или по одной шоколадной конфете в месяц. Тогда же обычно мы получали и немного самых необходимых медикаментов. Узнали мы о том, как нас обворовывают, от одного из наших выздоровевших раненых, хорошо знавшего немецкий и эстонский языки и по требованию комитета сумевшего устроиться в комендатуру города. Кроме крупных хапуг нас обворовывало и начальство рангом поменьше: и наш командир-ефрейтор, и начальник охраны, и сами охранники. Были случаи, когда под видом раненых к нам в госпиталь засылали и немецких шпионов из числа русских предателей. С каждым вновь прибывшим раненым приходилось держать ухо востро. Но комитетчики их быстро разоблачали, и такой предатель или скоро выздоравливал, или умирал от какой-то неустановленной болезни. Тогда в госпиталь налетало гестапо, делали повальные обыски, вели строгие допросы, но, принимая во внимание исключительное положение госпиталя, на допросы так называемой третьей степени, то есть с применением истязаний, гестаповцы не решались, ведь комиссии Международного Красного Креста посещали госпиталь не реже раза в квартал. Может быть, поэтому нам и удалось уцелеть… Вот так и жили! Мне кажется, что мы, врачи, поступали правильно, всё-таки спасли не одну сотню наших людей, — закончил свой рассказ Рудянский.

Борис слушал рассказ с неослабевающим вниманием и невольно удивлялся мужеству этого сухонького человека, такого спокойного и выдержанного на вид, который умудрился в течение более трёх лет ходить по самому острию ножа и не сорваться. «Недаром он в свои сорок два года почти совсем седой», — подумал Алёшкин. Но его размышления вновь прервал Рудянский:

— Борис Яковлевич, я ведь к вам пришёл и с личной просьбой. Понимаете, мы ведь сейчас все — и медперсонал, и раненые, находящиеся в госпитале, — вроде как в лагере. На вышках опять стоят часовые, на этот раз русские, советские. Ежедневно в лагере, так мы стали называть наш госпиталь, заседает специальная комиссия из работников Особого отдела, тщательно проверяющая каждого. От меня и от некоторых других товарищей, которым разрешили выходить в город по делам госпиталя, взяли подписку о том, что мы ничего не будем рассказывать о нашем госпитале, о том, что сейчас там происходит, и не будем никому ничего писать. Вы первый и единственный, кому я осмелился рассказать о госпитале и о себе. Очень прошу вас никому не сообщать то, что вы от меня услышали. И ещё я хочу вас просить об одной услуге: известите каким-нибудь способом моих родителей, что я жив, здоров и, может быть, вскоре с ними увижусь. Не надо сообщать, где я был. Сможете вы это сделать?

— Конечно! Обязательно, — с воодушевлением ответил Борис. — Вот сейчас прямо при вас и напишу письмо.

Через несколько минут Алёшкин написал письмо в Темников Алексею Михайловичу Рудянскому, в котором сообщал, что в городе Таллине он случайно встретился с его сыном Борисом и что, если он хочет что-либо сообщить сыну, то может написать об этом ему, Алёшкину, по его адресу, и Борис дал адрес своей полевой почты. Разумеется, в своём письме Борис рассказал кое-что о себе, напомнил, что он является внуком Марии Александровны Пигута и давнишним пациентом Рудянского.

Через двенадцать дней из Темникова пришёл ответ, который Алёшкин тут же передал Борису Рудянскому. К тому времени проверка в госпитале была закончена, выздоровевших раненых отправили в запасные полки, нуждающихся в лечении перевели в армейские госпитали, а медперсоналу предоставили месячный отпуск. Борис Рудянский как раз собирался ехать в Темников. Он очень обрадовался письму отца и сердечно благодарил Алёшкина за помощь.

Через много лет после этого Борису стало известно, что Рудянский получил назначение в один из госпиталей Балтийского флота на должность ведущего хирурга, там и окончил войну. После войны он вернулся в свой Онкологический институт имени Герцена, защитил докторскую диссертацию и проработал там ещё много лет до выхода на пенсию.

Глава семнадцатая

Но вернёмся к делам 27 хирургического госпиталя. Госпиталь этот пока ещё оставался единственным военным лечебным учреждением Таллина, поэтому загрузка его была велика. Хотя раненых поступало не очень много, но они поступали беспрерывно и после обработки не эвакуировались. Многие раненые требовали серьёзного хирургического вмешательства, иногда операции приходилось делать повторно отяжелевающим раненым. Всем хирургам, всем медсёстрам, дружинницам и санитарам приходилось работать по 12–16 часов в сутки, так же работал и Борис. Ему, кроме того, нужно было выполнять административную работу начальника госпиталя, а также участвовать в различных совещаниях санотдела армии, которые стали проводиться довольно часто. Госпиталь посещали и разные важные начальники.

На пятый день работы в Таллине сюда приехал начальник сануправления Ленинградского фронта, генерал майор медицинской службы Верховский. Осмотрев госпиталь, он остался доволен установленным порядком и качеством проводимой хирургической работы. В беседе с Алёшкиным он, между прочим, сообщил, что на него, а также на начсанарма Склярова, из правительства Эстонии, и именно от Наркомздрава, поступила жалоба на незаконное занятие здания бывшего лечебного учреждения Эстонии.

— Я доложил об этой жалобе командующему фронтом маршалу Мерецкову. Когда тот узнал, что до прибытия наших войск это здание занимал немецкий госпиталь, он приказал ответить так: «Здание бывшей эстонской больницы, а впоследствии немецкого госпиталя, будет занято лечебными учреждениями фронта до тех пор, пока в этом будет необходимость». Такой ответ мы и послали Наркомздраву.

Между прочим, недели через две, когда Пярница уже не был наркомом здравоохранения Эстонии, выяснилось, почему он так хлопотал об освобождении здания больницы. Оказалось, что до установления советской власти в Эстонии, до 1940 года, он был одним из совладельцев этой больницы.

Генерал Верховский удивил всех своей причудой. Он оставался ночевать в госпитале, и когда ему на ужин предложили несколько самых изысканных блюд, старательно приготовленных поварами, попросил убрать всё это, вместо них принести ему чугунок картофеля, сваренного в мундире, постного масла и селёдку с луком. На удивлённый вопрос Бориса о таком странном заказе, генерал ответил, что всякими разносолами его потчуют в военторговской столовой, а вот варёной картошки по-домашнему он не ел с начала войны.

По его приглашению в этой трапезе принял участие и Борис, который тоже давно не ел простой картошки с селёдкой. После ужина Верховский поблагодарил за угощение и заявил, что, вообще, он их деятельностью доволен. Своё положительное мнение о работе госпиталя генерал передал санотделу армии, в результате чего по представлению начсанарма начальнику и личному составу госпиталя была объявлена благодарность в приказе по армии.

Огласить этот приказ поручили старому пациенту Алёшкина, члену Военного совета армии, генералу Тынчерову. После торжественного чтения приказа перед построенными медиками, свободными от работы, он остался обедать. Конечно, повара и тут постарались и приготовили очень вкусные блюда. Теперь это сделать было нетрудно: продсклад имел в своём распоряжении самые разнообразные продукты, а бывшие ресторанные повара, работавшие на кухне госпиталя, всегда были рады щегольнуть своим искусством.

Решил угостить знакомого гостя и Игнатьич. Когда на складе обнаружили, кроме продуктов, солений, маринадов, консервов, варенья, и несколько ящиков алкоголя, Игнатьич, с разрешения Гольдберга, захватил пару бутылок с водкой и коньяком для начальника госпиталя, чтобы угощать приезжавших гостей. Особенно привлекли его внимание бутылки с какой-то очень красочной этикеткой, на которой вокруг картинки что-то было написано не по-русски, как он потом оправдывался. Борис практически не употреблял алкоголь, и даже большая часть положенной «наркомовской нормы» доставалась Игнатьичу, поэтому подобранные им трофейные запасы пока оставались в неприкосновенности.

Желая особенно почтить важного гостя, Игнатьич поставил и раскупорил перед Тынчеровым одну из этих красивых бутылок. Тот, тоже не блиставший знанием иностранных языков, с любопытством рассмотрел красочную этикетку, налил себе около половины стакана прозрачной, чуть желтоватой жидкости и, по привычке многих военных, залпом осушил стакан. К изумлению и страху Игнатьича, после этого генерал вскочил из-за стола, стал плеваться и отчаянно ругаться, едва переводя дух.

В комнату, где проходил обед, зашёл Борис. Тынчеров обрушился на него:

— Ты что, отравить меня вздумал?! Что это ты мне подсунул? Такую гадость пей сам!

Алёшкин схватил бутылку, прочитал надпись на ней и чуть не рассмеялся:

— Да это же уксус, — воскликнул он, — французский уксус! Вон, смотрите, даже и место изготовления написано, Париж (помогли детские занятия по французскому языку).

Тынчеров прямо зарычал. Он повернулся к дрожавшему от волнения, страха и стыда Игнатьичу:

— Что же ты, чёртова перечница, меня вздумал уксусом угощать?! А ещё говорил, что это самое лучшее вино! Тащи, оболтус этакий, хоть водки поскорее, запью эту гадость.

Борис этим инцидентом был тоже немного напуган. Он знал, что Тынчеров отличался вспыльчивым и неуравновешенным характером, и, кто знает, может быть, после благодарности, которую он только что объявил, за это угощение можно и по шее получить. Но генерал уже перестал испытывать жжение и, не дожидаясь появления Игнатьича с водкой, с аппетитом принялся за соблазнительно пахнувшие кушанья.

— Вот чёртов старик, как подвёл! Да и я тоже хорош, сколько раз закаивался пить всякую трофейную заграничную бурду, а тут на тебе, чуть не полстакана сразу хватил… И что за черти, для уксуса такую красивую этикетку придумали! Поневоле за какое-нибудь диковинное вино примешь, — говорил Тынчеров, вертя бутылку в руках. — А ты, друг, что же не смотришь, чего этот твой ординарец гостям подаёт? Скажи спасибо своим поварам, они отличными кушаньями мне настроение подправили.