Необыкновенная жизнь обыкновенного человека. Книга 5. Том 1: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Товарищ Гольдберг, это приказ, обсуждению не подлежит! Действуйте. Машину будете сопровождать лично, об исполнении мне доложите, — Борис взглянул на свои часы, они показывали 17:00. — Я буду в операционной. Можете идти. Да, пошлите ко мне Добина.

Гольдберг вышел.

— Товарищ Рудянский, тут нашлось множество трофейных немецких медикаментов, своими силами мы с некоторыми из них не можем разобраться. Помогите нам! Заодно из них отберёте нужные и себе.

Вошёл Добин.

— Звали, товарищ начальник?

— Да, проводите товарищей на аптечный склад, побудьте там, а потом проводите их на улицу.

После этого он обернулся к гостям.

— Простите, товарищи, но меня, наверно, уже ждут в операционной, ведь у нас врачей не хватает, а так как я тоже хирург, то и несу своё дежурство в операционном блоке наравне со всеми остальными. Я вас очень прошу, товарищ Рудянский, завтра в это же время или немного раньше прийти ко мне, рассказать, как удовлетворили ваши нужды и как выполнены мои распоряжения, может быть, ещё что-нибудь потребуется. Если сумеем, постараемся помочь. Да мне и поговорить с вами хочется…

— Я буду очень рад с вами вновь увидеться, но я не знаю, пустят ли меня. Ведь ваши солдаты и один офицер заняли казарму охраны, выставили на вышках посты и никого из госпиталя не выпускают. Нас полковник (как мы узнали его звание, для нас, между прочим, такое непривычное) отпустил к вам под честное слово, но он уехал, а как поступит охраняющий нас офицер, я не знаю.

— Ничего, сейчас устроим, — сказал Борис.

Он взял бланк со штампом своего госпиталя, которые в своё время ещё в Ленинграде заказал его предшественник, и написал:

«Товарищ полковник Скворцов! Прошу военврача Рудянского отпустить в госпиталь № 27 для решения некоторых вопросов, связанных с оказанием медпомощи обнаруженным вами раненым. Начальник госпиталя № 27 майор медицинской службы Алёшкин».

— Вот, товарищ Рудянский, отдайте эту записку начальнику охраны, я думаю, что до завтра он успеет получить разрешение от полковника, и тогда вас выпустят. Ну а если не получится, то я потом вас всё равно вызову. До свидания.

С этими словами Борис поднялся из-за стола, протянул ладонь и крепко пожал руки гостей.

На следующий день, вскоре после обеда Игнатьич доложил прилегшему отдохнуть Борису, что один из вчерашних врачей его опять спрашивает. В этот день дежурство в операционном блоке у Бориса начиналось с 24:00, и весь вечер был в его распоряжении. Он решил подольше побеседовать с Рудянским. Ещё вчера он успел рассказать замполиту Павловскому и своему помощнику Захарову, с кем свёл его случай, и что ему очень интересно узнать подробности о своём земляке. Рассказал он им и о том решении, которое принял, чтобы помочь бывшим военнопленным.

Потребовалось это для того, чтобы получить оправдание своим действиям перед товарищами по партячейке, ведь мы знаем, что в то время слово «военнопленный» являлось позорным, и связь с таким человеком считалась делом недостойным.

Кстати сказать, это были первые военнопленные, с которыми столкнулся Борис. За всё время наступления, начавшегося в январе 1944 г., ни одного военнопленного в госпитале не видели. Больше того, не видели даже ни одного их лагеря: немцы торопились их уничтожить, сжечь, а людей угнать на Запад. Тех же, кого угнать не успели, как потом выяснилось, они убивали. Между прочим, в пригородах Таллина был обнаружен огромный костёр, сложенный из брёвен и трупов военнопленных, который фашисты подожгли. Он не успел сгореть, и, как рассказывали Алёшкину работники санотдела армии, видевшие этот ужасный костёр, похоронной команде одной из дивизий пришлось его разбирать и хоронить трупы несколько дней. Тем удивительнее было, как фашисты позволили работать госпиталю для раненых военнопленных и не уничтожили его.

Встреча с Рудянским для выяснения целого ряда подробностей была одобрена и Павловским, и Захаровым. Борис приказал Игнатьичу организовать чай и какую-нибудь закуску и проводить гостя в комнату.

Когда Рудянский вошёл и, сняв пилотку, остановился около двери, Борис пригласил его к стоявшему посреди комнаты столу и, усадив на стул, предложил закурить. Тот с наслаждением закурил папиросу «Норд», взяв её из лежавшей на столе пачке.

— Вот уже три года не курил русских папирос. В плену нам выдавали, да и то не каждый день, по две сигареты, набитых эрзац-табаком. Говорят, он из капустных листьев делается. Вот только с приходом ваших — нет, наших войск, разгромивших жилище бывшего начальника госпиталя, нам удалось получить в подарок несколько коробок настоящих гаванских сигар (у него их, оказывается, имелся большой запас), я и вам, товарищ майор, принёс одну коробку от нашего госпиталя, — с этими словами Рудянский поставил на стол небольшую коричневую коробочку, которую до этого держал в руках.

Тем временем был готов чай. Хлеб, печенье, колбаса, сыр и целая банка черносмородинового варенья украшали стол. Рудянский с удовольствием и ел, и пил. Чувствовалось, что давно он уже не находился в такой спокойной для себя обстановке.

С трудом дождался Борис конца чаепития, после которого обратился к своему гостю:

— Борис Алексеевич, вы позволите мне вас так называть? Нам с вами чинопочитание ни к чему. Меня тоже прошу называть по имени-отчеству. Расскажите мне, во-первых, как вы очутились в Таллине, а затем скажите, не нуждаетесь ли вы лично в какой-нибудь помощи.

— Да понимаете, Борис Яковлевич, уж очень не хочется ворошить это старое и такое тяжёлое, тем более что обо всём весьма подробно я изложил в докладной записке полковнику Скворцову, начальнику СМЕРШа.

— Кстати сказать, я ещё пока и не знаю, что это слово означает.

— СМЕРШ расшифровывается как «смерть шпионам», но мы все, да и они сами, больше привыкли к старому названию — Особый отдел.

— Вы меня простите, Борис Алексеевич, но то, что вы там написали, я не увижу. Расспрашивать Скворцова неудобно, а мне очень бы хотелось, да даже просто нужно, подробно знать вашу историю. Я ещё раз повторяю, что, может быть, я вам чем-нибудь помогу.

— Ну, хорошо, — вздохнув, сказал Рудянский, достал папиросу, закурил. — Тогда слушайте. В июле 1941 года начал формироваться наш медсанбат, в него вошли врачи различных московских клиник, в том числе и Института онкологии, где работал я. Ведь я окончил Первый мединститут ещё в 1922 году и был оставлен при нём на кафедре общей хирургии. В 1925 году перешёл в только что открывшийся Институт онкологии имени Герцена и работал там до начала войны. Наш медсанбат, где я был ведущим хирургом, придали одной из дивизий московского ополчения. В сентябре дивизия выступила из Москвы, заняла линию обороны где-то около Смоленска, туда же направился и наш медсанбат. Однако немцы прорвали линию обороны раньше, чем мы к ней подъехали, и мы наскочили на вражеские танки так неожиданно, что многие даже не успели повыскакивать из машин. Наша колонна в течение нескольких минут была разгромлена. Танки почти в упор расстреливали наши автомашины, хотя на всех имелись ясно обозначенные знаки красного креста. Пытавшихся убежать в лес (встреча произошла на лесной дороге) автоматчики, следовавшие с танками, расстреливали на ходу. Я и ещё несколько человек пытались спасать из горевших и опрокинувшихся автомашин женщин-врачей и медсестёр. Правда, вытащить удалось немногих, да и те почти все были ранены. Через несколько минут мы, а нас собралось врачей, санитаров и работников штаба, ехавших в случайно уцелевших машинах, человек сорок, были окружены немецкими автоматчиками, обезоружены (кое у кого, в том числе и у меня, имелись пистолеты), согнаны в кучу и отведены в сторону от горевших машин. В той стороне некоторое время раздавались автоматные очереди, а затем, когда всё стихло, к нам, уже разутым и почти раздетым нашими конвоирами, подошёл немецкий офицер, лейтенант, и на довольно чистом русском языке произнёс: «Кто вы есть? Комиссар?» — он ткнул в меня пальцем. Я ответил по-немецки, я довольно сносно знаю этот язык, ведь к началу войны я уже был кандидатом медицинских наук и сдавал экзамен по немецкому языку. «Нет, я врач-хирург», — и я показал белую повязку с красным крестом у меня на гимнастёрке. Если вы помните, в то время все медработники были обязаны носить такие повязки. «О-о! — воскликнул немец. — Вы говорите по-немецки, это хорошо. Будете переводчиком». Через меня он расспросил остальных (как потом выяснилось, спаслось 47 человек, всего в медсанбате было 224), кто и какой специальности. Ни одного из политработников медсанбата — ни комиссара, ни политрука в живых не осталось. Искал этот лейтенант коммунистов, но, хотя среди спасшихся и было несколько партийных, их не выдали.

— Наша встреча с танковой колонной произошла часа в два дня, а в шесть часов вечера меня и ещё одного врача-хирурга, раненого в руку, погрузили в нашу уцелевшую машину, с нами село двое немецких солдат, шофёр, конечно, тоже был немец, и нас повезли куда-то на запад. Предварительно нам отдали наши шинели, вещевые мешки, сапоги и пилотки, сорвав с них красные звёздочки. На станции Орша нас погрузили в какой-то поезд в товарный вагон, заполненный чуть ли не до отказа ранеными красноармейцами. Ехали мы целые сутки, в течение которых нас ни разу не выпустили из вагона и ни разу не дали еды или питья. Я и мой товарищ вскоре обнаружили, что среди раненых есть два фельдшера. Все мы оказывали помощь наиболее тяжёлым раненым, а главное, организовали их питание и обеспечение водой. У некоторых из бойцов не успели отобрать фляги с водой и вещевые мешки. Мы старались распределить продукты и, главное, воду так, чтобы поддержать силы наиболее пострадавших. Но всё равно к моменту выгрузки в вагоне находилось пятнадцать трупов. Однако это конвоиров, сопровождавших эшелон, не смутило, они приказали тем из раненых, которые были более или менее трудоспособны, вынести из вагона трупы и сложить их в кучу около железнодорожного тупика, где стоял эшелон.

— Как потом выяснилось, весь состав, вероятно, что-то около двадцати вагонов, был заполнен такими же ранеными, как и у нас, и потому очень скоро почти вся площадь тупика оказалась заваленной трупами. Затем нас построили в колонну, и мы отправились в тот замок, который наш госпиталь занимает и сейчас. Перед этой дорогой двое военнопленных не из нашего эшелона, а, видимо, из какого-то лагеря, принесли большой оцинкованный бак, наполненной вонючей бурдой. Впоследствии мы узнали, что это блюдо именовалось «супом из овощей». На самом деле он готовился из кожуры картофеля, кусков нечищеной свёклы и брюквы. Бурду эту разливали во что придётся, кое-кто брал её даже в пригоршни. Как мы узнали, многие из раненых не ели уже по двое и более суток. До замка от станции было километра три. Поддерживая друг друга, колонна раненых преодолела это расстояние за полтора часа. Некоторые ослабевшие, выскальзывая из рук поддерживающих их товарищей, падали на землю. Упавших и не способных подняться конвоиры пристреливали прямо на дороге. Во дворе замка нас встретил офицер в чине капитана с медицинской эмблемой. Около него стояло десятка полтора пожилых немецких солдат. Капитан вызвал лиц, понимавших немецкий язык, таких вместе со мной оказалось пятеро. Расспросив нас о наших специальностях и узнав, что все мы врачи, он презрительно хмыкнул, но в то же время, по-видимому, и обрадовался. Стоявшая перед ним толпа раненых военнопленных, числом до пятисот человек, очевидно, ему была противна, а работа с ними совсем не соответствовала его желаниям. Наличие довольно большого количества врачей ему было на руку, он понял, что всё касающееся медицины, он сможет спихнуть на них. После этого нам объяснили, что в этом замке гуманное немецкое командование устраивает специальный госпиталь для русских военнопленных, что капитан назначен главным врачом этого госпиталя, начальником, хотя ему и неприятно возиться с «русскими свиньями», но приказ он обязан выполнить. Он приказал всех раненых рассортировать по палатам. По просьбе германского командования эстонские женщины собрали пожертвования и оборудовали госпиталь кроватями и мягким инвентарём. Начальник предупредил, что за пропажу или порчу чего-нибудь провинившийся будет расстрелян. Затем он сказал, что в наше распоряжение выделена операционная и перевязочная, снабжённые всем необходимым, и мы должны показать своё мастерство. Всех вылеченных нами раненых отправят в Германию для работы на фабриках и заводах, они там будут получать хорошее питание и жить в хороших условиях. Врачам следует поселиться в отдельной комнате. Средний медицинский персонал подобрать из раненых, их тоже поселить отдельно.