А запрос этот был необходим. На письма Бориса Катя не отвечала, начиная с октября 1942 года почти до августа 1943 года. Собственно, она-то писала, как и он, но так как все пути, связывавшие Александровку со страной, были в то время перерезаны, то письма не доходили, ведь Ростов, Тихорецкая и другие железнодорожные станции, через которые шла почта в центр страны, находились в руках оккупантов.
По аттестату за те семь месяцев, которые Катя не получала денег, ей выдали более 5 000 рублей. И, хотя за это время жизнь в местах, освобождённых от фашистов, как, впрочем, и во всей стране, значительно подорожала, эти деньги помогли ей приобрести кое-что для детей и как-то вывернуться из тисков голода, в которых находилась семья и после изгнания фашистов.
Огород её был уничтожен, пропали кукуруза, картофель, и для питания оставалась только кукурузная мука, добываемая на базаре по баснословной цене, немного сала и оставшийся кукурузный крахмал.
С наступлением лета на базаре появились кое-какие овощи. Конечно, её зарплата в 150 рублей, получаемая на заводе, никаких расходов по питанию покрыть не могла, и до получения денег по аттестату семья Алёшкиной голодала в буквальном смысле этого слова.
В конце июля 1943 года пришло письмо от Бориса. Между прочим, он спрашивал, были ли в Александровне немцы, если были, то куда Катя и ребята эвакуировались и когда они вернулись обратно. Катя не решилась написать всей правды мужу. Во-первых, не хотела его излишне волновать. Ведь всё самое страшное было уже позади, а во-вторых, она знала, что в то время к людям, семьи которых находились в оккупации и уцелели, относились с определённым подозрением и предубеждением. Доказать необходимость своего нахождения на оккупированной территории не только семейным положением, но и определённым заданием, полученным от райотдела НКВД, она, естественно, не могла. Это сейчас можно об этом говорить, когда прошло более сорока лет, тогда же она была обязана молчать. И очень долго после окончания войны даже муж не знал о её сотрудничестве с органами разведки.
Но мы чуть-чуть забежали вперёд. Пока же, получив, хоть и не очень обстоятельное и длинное письмо от мужа, Катя очень обрадовалась. Из него она узнала, что, несмотря на тяжёлые боевые операции, в которых принимала участие та воинская часть, в которой служил её муж, он остался жив и невредим, что война создала ему условия для совершенствования в хирургии, и он теперь является не только достаточно квалифицированным хирургом, но и командует подразделением. С этого времени письменная связь между Катей и Борисом стала регулярной, хотя и не очень частой.
Между прочим, уже из первых писем своего Борьки, она интуитивно почувствовала, что между ними встала какая-то женщина. Катерина не смогла бы объяснить, чем вызвано такое чувство, обижавшее и тревожившее её. В одном из своих писем она, со свойственной ей прямотой, так ему об этом и написала: «Чувствую, что около тебя вьётся какая-то баба. Неужели ты за тем пошёл на фронт, чтобы гоняться там за бабскими юбками? Мне стыдно за тебя!» Не ручаемся за абсолютную точность этой фразы, но смысл её был таков.
В ответ она, кончено, получила уверения Бориса, что её опасения и ревность напрасны, что он по-прежнему любит её и детей, и никакие «юбки» этому помешать не могут. Это немного успокоило Катю, но подозрения её не рассеялись, ведь он не написал прямо, что около него никого нет.
Лето 1943 года кончалось, нужно было готовиться к началу школьных занятий, а здание школы восстановить не удалось. В квартиру Чинченко вселилась молодая женщина-врач — без врача такая крупная станица существовать не могла. Другой большой дом занимали две семьи служащих с завода — Алёшкина и Звонарёва. На заседании сельсовета решили их переселить, а дом приспособить под школу. Звонарёвым дали комнату в одном из уцелевших общежитий завода, а Алёшкиной предложили переселиться в небольшой домик сбежавшего полицая, стоявший на самом берегу Терека. Кате понравился этот домик. Хотя половина его имела земляные полы и выстроен он был из самана, но это была отдельная усадьба с хлевом, со своим огородом и двориком. Кроме того, рядом жила семья рабочего Котова, относившегося к Алёшкиной всегда очень хорошо, и Катя считала, что эта семья может стать ей известной опорой. Так оно и случилось.
Вот как прожила семья нашего героя с начала войны до середины 1943 года. Вернее, до того времени, когда в его судьбе произошёл новый серьёзный поворот — он получил назначение на должность главы самостоятельной части армейского подчинения, стал начальником хирургического полевого подвижного госпиталя. Вернёмся теперь опять к нему.
Глава шестая
Итак, сельхозработы в госпитале закончились. Наступил октябрь. Раненых по-прежнему поступало очень мало. Борис Алёшкин почти всю свою энергию и время отдавал хозяйственным вопросам. Он тщательно проверял и осматривал все жилые помещения, запасы вещевого довольствия, продовольствия и медикаментов, имевшихся в госпитале. До этого, принимая госпиталь, подписывая различные ведомости и акты, он как-то не вникал в их сущность, ведь все они были заверены ответственными материальными лицами, и только теперь, так сказать, на свободе, перечёл их и пересмотрел всё с большим вниманием.
В результате он убедился, что почти за полуторагодовое стояние на одном месте, госпиталь сумел обрасти таким огромным хозяйством, что передвигать его куда-нибудь будет просто невозможно. Кроме того, основной фонд госпиталя — палатки за этот период времени, очевидно, ни разу не ремонтировались и пришли в такое ветхое состояние, что вряд ли выдержали бы переезд. У Бориса сразу возникла мысль о строительстве таких же каркасно-щитовых помещений, какие он уже с успехом применял в медсанбате. Поделился он этой мыслью со своим заместителем по хозчасти капитаном Захаровым, но тот отнёсся к этой затее скептически. Он таких строений нигде не видел и считал, что делать их кустарным способом, как это делалось в 24-м медсанбате, невыгодно и слишком долго. Пришлось бы искать хороших плотников, столяров и, самое главное, материал — фанеру, брусья, доски, гвозди и металлические изделия, которых в запасе у госпиталя не было.
Борис согласился с ним. Он понимал, что эта работа потребует много усилий и труда, но всё равно старался доказать преимущества таких помещений перед бревенчатыми бараками. В конце концов, они договорились, что Захаров будет искать соответствующих мастеров среди санитаров и выздоравливающих, попробует выпросить в штабе армии кое-какие материалы, и они, для начала, сделают хотя бы одно подобное строение. Но вскоре произошли такие события, которые нарушили все их планы.
Борис Алёшкин довольно быстро сошёлся со своим замполитом, капитаном Павловским, который оказался очень добродушным и простым пожилым человеком, очень мало разбиравшимся в военных делах и в медицине, но зато отлично знавшим и умевшим донести до каждого все вопросы международной политики, политические задачи, выдвигаемые нашей партией, и те конкретные задачи, которые возникали в воспитательной работе с личным составом госпиталя. До войны он работал одним из секретарей Выборгского райкома партии в Ленинграде, на фронт пошёл добровольцем и в госпитале находился с самого его основания. Уже в первые дни знакомства, когда Павловский кратко, но в то же время очень содержательно обрисовал каждого штатного работника, он затронул и тему многочисленных пар, имевшихся в госпитале. Он сказал так:
— Видите ли, товарищ Алёшкин, конечно, вся эта «любовь», а вернее, игра в любовь, продолжается с первых дней войны, держится до сих пор и постоянно возникает вновь. Первое время меня это как-то коробило. Как многие мои коллеги из других госпиталей и хозяйственных учреждений тыла нашей армии, я считал это вредным, действующим разлагающе на коллектив. Под моим влиянием бывший начальник госпиталя пытался с этим бороться: разлучали создававшиеся пары, наказывали их административно… Но из этого ничего не получилось, наоборот, в тех госпиталях, где продолжают с этим бороться, такое насильственное разлучение приводит к тайным встречам, обману окружающих, а в некоторых случаях и поискам нового партнёра или партнёрши. Так, в госпитале № 21 есть врачи, которые имели связь чуть ли не со всеми медсёстрами, есть медсёстры, которые встречались с несколькими врачами, шофёрами, поварами и другими работниками чуть ли не одновременно. Это привело к настоящему разврату, никакие наказания не смогли такой распущенности предотвратить. Мы же, по совету политотдела и санотдела армии, махнули на постоянное сожительство отдельных пар рукой. Пусть себе живут, пока молоды, пока их сердца достаточно горячи. И вот, по собственным наблюдениям могу сказать, такие пары и работают лучше, помогая один другому, и нет у нас в госпитале развратных девиц, готовых переспать каждую ночь с другим — прочные пары этого не допустят. Ну, а что будет дальше, мы пока предугадывать не можем. Может быть, из этих пар впоследствии образуются хорошие семьи, может быть, по окончании войны они сами собой распадутся, не будем гадать. Пока же воспользуемся тем, что если эти пары не трогать, то они работают и сохраняют дисциплину так, что многие могут позавидовать.
Борис слушал своего замполита, невольно краснел, смущался, но не посмел возразить что-либо, ведь он и сам находился в подобном положении. Он сказал:
— Вадим Константинович, мне трудно об этом говорить, вы ведь знаете, что у меня в тылу семья — жена, дети, но здесь у меня тоже есть женщина, так что я не уверен, сумею ли с этим бороться… Однако я считаю нужным предупредить вас, и буду этого придерживаться сам, чтобы все члены таких пар относились к своим служебным обязанностям так, как этого требует воинский долг, не считаясь ни со своим положением, ни с положением своего партнёра.
В первые же дни пребывания в госпитале Борис убедился: так работать хирургом, как он привык это делать в медсанбате, ему не придётся, по крайней мере, поначалу. В госпитале было два медицинских отделения. Во главе первого, так называемого черепного, стоял Н. Е. Чистович, начальник группы АРМУ, там лечили только раненых с проникающими ранениями черепа. Как правило, эти раненые попадали в госпиталь без какой-либо хирургической обработки на предыдущих этапах, и тут их оперировали впервые и по возможности полностью. Чистович — в прошлом ассистент одной из ленинградских клиник, квалифицированный нейрохирург. В его группу входили хирург-ЛОР, хирург-окулист, а из штатных работников госпиталя к этой группе для практики была прикреплена врач Феофанова (пара шофёра Лагунцова), которая, кстати сказать, к концу войны стала достаточно грамотным нейрохирургом. Здесь Борису Алёшкину делать было нечего, в вопросах черепной хирургии он разбирался слабо и оказать какую-либо помощь этому отделению, естественно, не мог.
Второе отделение занималось ранеными в грудь и живот, отяжелевшими в период эвакуации, задержанными эвакопунктом и направленными в 27 полевой госпиталь для оказания срочной помощи, выведения из нетранспортабельного состояния и подготовки к дальнейшей эвакуации в тыловые госпитали. Руководила этим отделением майор медслужбы Минаева, хирург с пятилетним стажем работы в районной больнице, в общей хирургии, молодая женщина, окончившая мединститут в 1941 году.
Здесь Борис мог бы с успехом применить свои знания и опыт, полученный во время работы в медсанбате, но так как раненых за это время поступало мало, то за все эти дни он успел сделать всего несколько операций: одну, которую мы описывали, при нагноении плевры раненому в грудную полость, а другую при тяжёлом перитоните. Но и то, что он эти операции проводил сам, подняло его авторитет среди врачей и личного состава госпиталя. Все они привыкли к тому, что начальник госпиталя даже не заходил в операционную, а его жена — «ведущий хирург», принимала участие только в перевязках. Тут, когда начальник сам прооперировал тяжелейших больных и добился в обоих случаях положительных результатов, для некоторых было весьма удивительно.
Борис же удовлетворения не чувствовал. После сравнительно бурной деятельности на всех поприщах в батальоне, огромной хозяйственной работы в связи с частыми передислокациями, а, следовательно, свёртыванием, перевозкой и развёртыванием учреждения иногда в считаные часы, после напряжённой хирургической работы, с редкими и короткими перерывами при отводе дивизии на переформирование, после постоянной угрозы бомбёжки или артобстрела, после разрывов бомб, снарядов и даже мин на территории медсанбата вблизи палаток, в которых он в это время работал, нахождение здесь, в госпитале, застывшем на одном месте на полтора года, ни разу не подвергавшемся артобстрелу или бомбёжке, получавшему незначительное число раненых, так как большинство их после сортировки в эвакопункте следовало во фронтовые и тыловые учреждения, создавало атмосферу какой-то успокоенности, неторопливости и как бы пребывания вне действующего фронта. Так, по крайней мере, казалось Борису Алёшкину.
В такой неторопливой, сонной, как шутил Игнатьич, жизни прошла большая часть октября 1943 года. 20 числа в санотделе армии было созвано срочное совещание. На нём начсанарм, не говоря конкретно о планах Военного совета армии, предупредил, что все, или почти все, армейские госпитали в самое ближайшее время должны будут передислоцироваться, многим из них придётся сменить и профиль своей работы.
Сануправление фронта решило все госпитали разбить на два разряда: первый — госпитали первой линии, которые будут работать рядом с медсанбатами и зачастую даже подменять их, и второй — госпитали второй линии, которые по существу будут выполнять те же функции, которые они выполняли и до этого. Возможны и такие варианты, когда госпитали первой линии, в силу сложившихся обстоятельств, превратятся в учреждения второй линии, а последние, перемещаясь вперёд за наступающими войсками, невольно превратятся в госпитали первой линии.
Николай Васильевич Скляров рекомендовал начальникам госпиталей провести соответствующие учения со всем медперсоналом и, главное, готовиться к возможно скорой передислокации.
По возвращении с совещания, собрав своих заместителей и ближайших помощников, Алёшкин изложил вкратце сообщение начсанарма и потребовал:
начать свёртывать пустовавшие палатки;
подготавливать и упаковывать всё хозяйственное и медицинское имущество, не находящееся непосредственно в употреблении;
организовать проведение теоретических занятий со всем медперсоналом с учётом возможности получения большого количества разнообразных раненых прямо с поля боя.
Выполнение последнего задания, в плане обучения врачей, ему пришлось взять на себя, а медсестре Шуйской поручить проведение аналогичных занятий с медсёстрами.