Сергей молча кивнул и молча пожал его руку. Черноглазый медленно повернулся и исчез в темноте.
А он продолжал лежать, легко и мягко, будто на плотной воздушной подушке из невидимых крыльев, которые едва шевелились под ним. Он лежал бы так бесконечно, потому что ему очень хорошо и покойно было вот так беспечно бездумно лежать — но крылья мягко стали поднимать его, побуждая к движению. Они как бы говорили ему: ты в дороге, ты едешь в шторм и в солнце, в радость и в тоску, ты едешь в мужчине, в женщине, в ребенке и в старике, ты все время едешь во мне, человек. Поэтому не съезжай, не сходи, не останавливайся и не сворачивай, потому что нет на свете ничего более стоящего для тебя, чем пройти свой собственный путь в общей для всех темноте. И темнота, которая давно уже находится в тебе внутри и заполняет тебя метастазами, снова выскочит наружу через твою грудь.
Поезд стал замедлять свой ход, проводница пошла по вагону, спрашивая в темноте по-украински: «Била Церков… Кому в Билий сходить, кому в Билий…»
Дорога не повторяется. Не задумывайся, главное — не задумывайся.
— Кому в Билий?..
Сергей спустился с полки, взял свой рюкзак, вышел в тамбур и сошел с поезда.
Проводница, стоящая возле вагона, ничего не сказала — хотя Сергей видел, что она смотрит на него. Но когда точно ставишь свою ногу в свой будущий след, не остановит ничто.
Полчаса назад в Белой Церкви прошел дождь, перрон влажно поблескивал в туманно-молочном свете фонарей.
— Мужчина. Пиво, минералочка, пирожки. Что желаете?
Он повернулся.
Перед ним стояла Серафима. В том же возрасте, что и сто лет назад. Тонкая, кучерявые волосы, большие внимательные глаза. Немного отклонившись назад из-за тяжести, девушка держала перед собой корзину со снедью, которую обычно предлагают на вокзалах проезжающим в поездах.
— Что желаете? — вновь спросила она.
— Нет, ничего.
— Может водочки? У меня есть. Холодненькая, только из холодильника. И недорого, — Серафима нагнулась к корзинке. Что-то мелькнуло в ее фигурке зрелое, хозяйственное, когда она зашуршала в пакетах.
Повторяется только то, что в тебе.
— Нет, спасибо… Скажи, пожалуйста…
— ?..
— Как тебя зовут?
Женщина, пусть даже маленькая, всегда чувствует, когда на нее смотрят не как на женщину, а как на что-то неизмеримо большее. И не пугается.
— Софья, — ответила Серафима, внимательно разглядывая Сергея в поблескивающем свете фонарей.
— Софья. А мама у тебя есть?
— Да… она торгует там, в голове поезда.
— А отец?
— Нет.
«Ну да, — подумал он, — ребенок похож на того из родителей, с кем вырастает».
P. S. Женщина, спавшая в Бресте и уехавшая в Варшаву, звонила ему в течение суток, причем четырежды. Но все четыре раза поезд, на котором он ехал, въезжал в зону недоступности для мобильной связи. И если бы он посмотрел на дисплей своего телефона, то увидел бы знаки четырех неотвеченных входящих вызовов от женщины, которую думал, что любит. Но он не смотрел. Вероятно, все это вполне можно принять за знаки судьбы. Так бывает, что на каком-то участке дороги твоя колея с чьей-то сходится, а на каком-то участке — нет. И в этом не всегда есть собственная вина или воля того, кто движется по своему собственному пути в солнце и в шторм.
— Ты когда-нибудь встретишься с ней?
— Да. Я постараюсь.
— Как это?
— Ну, ты же понимаешь… И потом, можно ведь и без нее все оформить, нам же говорили.