— Слушай, Валерка, — Иван Иванович засуетился, порылся в карманах ватника, что-то достал, склонился над двигателем «Жигулей», — раз уж ты здесь, сядь в машину, крутани стартер…
Я сел на место водителя, завел двигатель — он сразу стал глохнуть.
— Подсос, подсос давай! — кричал Иван Иванович, махая мне свободной рукой.
Двигатель заработал неровно, с перебоями.
— Хватит!
Я вылез из машины и спросил:
— Ну как?
— Свечи… Надо менять. Сейчас я… — Иван Иванович засунул руку в капот и попросил:
— Валер, найди свечной ключ… там, в багажнике, сверху.
Ключ я нашел под свернутой в рулон резиновой лодкой.
— А лодка — та? — спросил я Ивана Ивановича, когда он захлопнул крышку капота.
— Лодка? — спросил он. — Да, лодка та… ты на ней рыбу с отцом ловил.
— Не я. Вадим, мой брат.
— Ах, да, — Иван Иванович махнул рукой, — забыл я все. Где Вадимка-то?
— Уехал.
— А…
Вечером мы поели, выпили водки, Иван Иванович рассказывал о своей жизни, теперешней и прошлой, мне было скучно, я вежливо улыбался и иногда из вежливости о чем-то спрашивал — он длинно, подробно отвечал, я думал о своем.
Ночью мы растопили камин и легли спать, а утром Иван Иванович уехал на электричке в Одессу, обещая вернуться через три дня.
Мне нравилось жить здесь — один среди десятков пустых домов, посреди засыпанного песком пространства, казалось странным, что существует лето и что сюда приезжают люди. Я один, запахнувшись в пальто, бродил по песку, смотрел на море. Мне нравилось спокойствие, нравилось, что не надо никуда спешить. Вечером я взял связку ключей, что оставил мне Иван Иванович и открыл две запертые комнаты— там я нашел свои детские, почти засохшие, краски и бумагу для акварели. Я искал свои рисунки — но видимо их мы увезли с собой. Рано утром я сидел на песке на берегу моря и рисовал восход. Получилось плохо, смешно. Я подумал, что не умел рисовать никогда. Больше всего мне хотелось найти хоть какой-то старый рисунок, чтобы сравнить или посмеяться, и я снова стал рыться в старых вещах: журналы, желтые газеты, какие-то письма чужих людей, фотографии, но ничего не нашел.
Однажды, гуляя по песку, я увидел белый блестящий автомобиль — он ехал вдоль железнодорожной насыпи, затем исчез. Не спеша я пошел вдоль берега моря; автомобиль появился вновь, сверкнул в луче редкого солнца и пропал за поворотом, ведущим к дачным участкам. Я вернулся к дому дяди. Ворота были раскрыты, во дворе, рядом с «Жигулями», стоял белый «Форд» брата. Рядом, засунув руки в карманы, в светлом плаще и в солнцезащитных очках, улыбаясь, стоял он сам. Я подошел.
— Почему-то я не удивлен, — сказал я.
— Я тоже, Валера, — сказал брат, снимая очки. Мы пошли в дом.
Не знаю, соврал ли я. Мне ведь сразу захотелось спросить: «Зачем ты приехал, Вадим?».
— Здесь все по-прежнему, — говорил Вадим, сидя с зажженной сигаретой на старой кушетке. Когда-то я спал на ней, а он на раскладушке в другой комнате.
— Только холодно, — сказал я, — камин плохо греет.
— Ничего, я кое-что взял с собой и сегодня вечером приготовлю грог. Идет?
— Идет.
— Только неплохо бы сначала поспать, я ведь всю ночь был за рулем, Гип.
Моя акварель — розовый восход — лежала на видном месте, на столе, и Вадим конечно же заметил ее. Но только позже, когда я сделал салат и приготовил на электрической печке омлет и мы поели, он сказал, взяв рисунок двумя пальцами за угол:
— А… закат.