— Выпей-ка глоток — увидишь зеленую травку Ирландии.
— Ну вот что…
— Эх, Влерик, — расслабленно сказал брат, — тебе бы нужен человеческий талант, а не малярный.
— Я, — упрямо продолжал я, — как-нибудь сам разберусь со своими проблемами. А ты…
— Все? — вдруг быстро, коротко спросил Вадим.
Я взглянул на него. Он отвернулся, сидя в своем кресле, гримаса вынужденного отвращения безобразила его рот слева, глаз я не видел.
Помолчав, я зачем-то сказал:
— Почти.
— Тогда заканчивай, — устало сказал он, не поворачивая головы.
Мне хотелось уйти. Я стоял, опираясь рукой о спинку кресла, и бессмысленно смотрел вперед, не зная, остановит меня брат или даже не повернет головы.
— Скажи, Вадим, тебе что — никогда не было страшно?
— Мне? Я уже говорил, что отвечаю за каждый свой день и готов гореть в геенне огненной. Вернее… почти готов. А ты трясешься, словно у тебя нет души. Ты что думаешь, твоя душа тоже дрожит от страха? Да ведь она жаждет на волю! Мужчина, Гип, должен иметь двух любовниц, а не одну. Одна любовница — так не бывает. Если ты спишь с жизнью, то надо любить и смерть — она, как черная женщина, выжмет из тебя все соки — стоит попробовать, Гип, стоит.
Я смотрел на него. Неужели сейчас, когда я могу умереть, угроза мой жизни обессмысливается все той же разницей в шесть лет?
— А ты, я вижу, все больше любишь жизнь, — сказал я, кивая на недопитую бутылку виски. — Сигара, ром и черная женщина по утрам — это неплохо.
— Люблю, — сказал брат, — как приговоренный. Правда, я приговорил себя сам, сам же и пожелал себе кое-что.
— Ну, — я ухмыльнулся, — и когда же ты умрешь?
— Хочешь — сейчас? — брат подошел к столу, открыл ящик и вытащил большой нож с широким лезвием. — А? — спросил он задумчиво, держа нож за рукоятку лезвием вверх. Он стоял у окна, и солнце сверкало на стали. Мне казалось, я наблюдаю представление со стороны, и меня подмывало сказать: «Давай». Я молчал. Брат задумчиво смотрел на нож, потом опустил руку.
— Спрячь, — сказал я, — сейчас не раннее христианство.
— Земля, — пробормотал Вадим, — полно земли…
— Что?
— Жаль, когда тебя не понимают, — брат спрятал нож в стол. — Впрочем, есть выход…
— Да о чем ты?
— О твоем героиновом кортельчике, Влерик. С этим шутить не стоит. За это убивают. Даже если соберешь и отдашь деньги — могут. Уезжай, Влерик. Лучше на месяц. Ах да, ты же студент, кажется? — в его голосе мне послышалась насмешка.
— Ерунда, — сказал я, — свободное посещение. Куда мне ехать? Не к родителям же…
— Ты же собирался к ним съездить, — улыбнулся брат.
— Помнишь, как просвещал меня тут насчет всяких родственных чувств?
— Я к ним поеду, — сказал я, — потом поеду…
— Ладно, Влерик, — сказал брат, — не хочешь домой, езжай в Одессу, в Бугаз. Дядя обрадуется, скажешь — каникулы, как раз скоро ноябрь. Машину оставь здесь у меня во дворе, садись на поезд и вперед.
— Ладно, — сказал я, — а ты?
— Что — я? — брат, сидя в кресле, заложил руки за голову. — А я займусь тут какой-нибудь половой пантомимой или винохлебством в добром здравии. Кстати, Гип, можешь взять что-нибудь из моего арсенала. «Макаров», например, берешь? Так, на всякий случай.