Сын едва слышен.
– Нет смысла, мам, меня все равно сейчас убьют…
С глаз спадает пелена. Проступают раскинутые на рогатке голые ноги и склонившийся между ними мужчина в медицинской маске. В руке у него скальпель.
Очнись, Даша! То не скальпель!
Наконечник копья хищно целится в материнскую утробу, где свернулся и затаился беспомощный зародыш, сын ее, будущий красавец и умница…
Даша рвется защитить ребенка, но… тело ее парализовано.
Как в ужасном сне, убийца протягивает руку, чтобы вырезать плод… не убежать, не двинуть даже пальцем… лишь натужно трепещут веки…
«Сына, не бойся… мы отобьемся, ты главное не бойся, мы их… мы… мы…»
– Она чего-то мычит… – опасливо замечает Гевондян.
– Такое бывает, – отзывается Римма Львовна, – кома-то поверхностная…
Нога коматозницы, как у мертвой лягушки при электроразряде, ударяет в лоток, инструменты со звоном разлетаются по кафельному полу, – зажимы, щипцы, ланцеты, весь этот палаческий набор для расчленения человечков. Второй удар приходится в штатив бестеневого светильника, который на колесиках катится через операционную и врезается в двери.
Натужно трясясь – панночкой из гроба – коматозница садится. Рот ее распахнут, но ни звука не вырывается из него, как у зашедшихся в истерическом крике, побелевших до синевы детей.
Дашина мама взволнованно меряет шагами предбанник операционной.
Вдруг изнутри доносится звон, удар в дверь, крик и шум борьбы. Светлана Васильевна врывается в операционную – ее дочь борется на полу с врачом. Мать бросается к ней, обнимает голову своей девочки, прижимает к груди.
«Даша, успокойся, это врачи, ты в больнице…»
Даша впивается ей зубами в грудь.
Мать вскрикивает.
– Это я, Даша, твоя мама!
– Она вас не узнает, – женщину-врача подбрасывает на бьющейся котомазнице, как на родео, – держите ей руки, у нее психоз!
РЕАНИМАТОЛОГ РИММА ЛЬВОВНА КУРЕХИНА
Срочно набираю пять кубов аминазина и два димедрола. Тыкаю в ягодицу. Как в камень. Даже игла согнулась. Больная рычит и бьется, тело ее напряжено до предела.
«Иглу смени, Римма, бери самую толстую. И не тыкай, не проколешь, вворачивай!»
Так, игла вошла… но поршень не сдвигается! Ягодица просто закаменела… давлю изо всей силы, сейчас либо брызнет во все стороны, либо шприц рассядется. Так, пошло помаленьку… раздается визг, да, девочка, аминазин болючий, терпи, скоро подействует..
Какой там! Дашка и не думает сдаваться, бьется, как бешеная.
Организм палит последние резервы, сражаясь за что-то сверхценное…
Ба, да она детеныша своего защищает!
«Все, расслабься, Дарья, никто тебе аборт делать не будет, успокойся!..»
Безумные глаза постепенно обретают осмысленное выражение.
«Слышишь меня? Никто. Тебе. Аборт. Делать. Не будет!»
В наступившей тишине с грохотом падает что-то недоразабитое.