Две стороны Луны. Космическая гонка времен холодной войны: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Еще больше я разозлился, выяснив после полета, что́ врачи сообщили руководителю полета в ЦУПе: ЭКГ Джима показала бигеминию – состояние, при котором сердце пропускает удар и затем бьется вдвое чаще. С ним это случалось несколько раз при ВКД и потом сразу после того, как мы состыковались с Индевором, завершая трехсуточную автономность. Как только мы устроились в командном модуле и Джим отдохнул, его сердце вернулось в норму. Но опять же: если бы мне сообщили об этом вовремя, я облегчил бы его работу во время ВКД, чтобы снять часть нагрузки. Через несколько месяцев после нашего полета Джима сразил инфаркт. Еще один случился с ним через несколько лет. К моему прискорбию, он скончался после третьего инфаркта 9 августа 1991 года. Напрасно я несколько лет пытался добиться от NASA адекватных объяснений того, как именно проблемы с сердцем Джима в полете сказались на ухудшении его здоровья в дальнейшем.

Но в ту ночь, когда мы вновь оказались на борту Индевора, и в следующие три дня, пока длилось возвращение домой, и я, и Джим спали хорошо. По пути на Землю нас еще ожидала насыщенная программа научных экспериментов. Перво-наперво, еще до отправления с окололунной орбиты, мы отделили от корабля маленький шестиугольный спутник, первый субспутник, запущенный кем-либо в космосе. Он еще больше года двигался по орбите вокруг Луны и передавал данные о ее магнитном поле.

Затем, когда мы еще находились в 365 тысячах километров от родной планеты, Эл выполнил выход в открытый космос – первый, проведенный в глубоком космосе вдали от Земли, – чтобы извлечь кассеты с пленкой из блока научных приборов до того, как сервисный модуль вместе с этим блоком отделится от командного при приближении к Земле. Так завершался еще один увлекательный этап экспедиции «Аполлона-15»: в просторном отсеке сервисного модуля был встроен модуль научных инструментов, приборы которого проводили различные наблюдения и измерения на окололунной орбите и в перелетах к Луне и обратно к Земле. Следил за ним в основном Эл, и он выполнил целую экспериментальную программу, по большей части в те три дня, которые он провел в одиночестве на орбите вокруг Луны.

Одно очень интересное применение инструментов научного модуля на обратном пути заключалось в изучении временных характеристик пульсирующих источников рентгеновского излучения, которые позже стали называть черными дырами. В тесной координации с наземной обсерваторией в Советском Союзе, которая вела съемку той же части Галактики, что и мы, одновременно с нами, мы получили первые в истории космические фотографии объектов, в которых подозревали черные дыры; об их природе тогда мало что знали наверняка. Приятно осознавать, что мы помогли развитию этой научной программы.

Один из подобных объектов, Лебедь X-1, был открыт незадолго до нашего полета. Тогда я еще не знал, что через три десятилетия черные дыры станут предметом моего увлечения и профессионального интереса. Теперь, например, я знаю, что черная дыра так называется потому, что ничто, затянутое гравитацией в ее центр, и даже свет, не может ее покинуть. Теперь полагают, что Лебедь X-1 – это двойная система, одна звезда в которой пережила гравитационный коллапс и прожорливо вытягивает материю из соседней звезды, собирая газ во вращающийся диск, в котором нагрев от трения порождает потоки рентгеновских лучей. Сама же черная дыра в центре диска невидима.

На 12 сутки полета мы некоторое время посвятили длинной пресс-конференции из космоса, во время которой отвечали на все, что у нас спрашивали по самым разным поводам – от проблем с буром до момента, который мы хотели бы прожить еще раз. На последний вопрос я ответил однозначно. Лично мне особенно дорог стал тот миг, когда мы с Джимом стояли на склоне горы Хэдли-Дельта, поднявшись над равниной, и впервые охватили взглядом, буквально впитывая каждой клеткой своего существа, открывшуюся перед нами панораму, раскрывающую все богатство и разнообразие ландшафта той точки, где мы опустились на поверхность Луны.

Может быть, проникновеннее всего на пути к Земле прошел недолгий разговор с Ли Сильвером, который неотрывно следил за нашей экспедицией из геологического штаба в ЦУПе. Ли ненадолго пригласили в основной зал ЦУПа, чтобы дать ему возможность с нами поговорить, и это оказался единственный раз, когда геолог напрямую общался с экипажем во время полета «Аполлонов».

То, что говорил Ли, много значило для меня:

– Послушай, Дэйв, вы славно поработали. Вы не знаете, как мы здесь прыгали от радости, – сказал он, подытоживая разговор об исследованных нами станциях, бурля от энтузиазма, но добродушнейшим тоном.

– О, так получилось, потому что нам повезло учиться у замечательного преподавателя, – сказал я.

– Их было много, Дэйв, – привычно скромно отозвался Ли, а потом добавил: – Мы думаем, благодаря вам теперь ясно, в какое место благодаря его перспективности надо прилуняться.

– Я мог бы целыми неделями наблюдать за Луной, выбирая самые перспективные места… Если можно так выразиться, в голове не укладывается, сколько их, – закончил я. – Надеюсь, в один прекрасный день мы сможем и вас всех сюда привезти.

Через 12 дней после огненного прощания с мысом Кеннеди мы начали готовить космический корабль к посадке. На этот раз события разворачивались не так драматично, как у нас с Нилом на «Джемини-8», когда мы не знали, где именно окажется наша точка посадки. Индевор уверенно шел к заданному району приводнения севернее Гавайев. Я будто вновь пережил эпизод из прошлого, когда при снижении командного модуля в атмосфере купол одного из трех главных парашютов Индевора схлопнулся почти сразу после раскрытия – от такого кровь застыла в жилах. Но сопротивления двух оставшихся хватило, чтобы замедлить падение и благополучно опустить нас на воду, пусть даже несколько жестче, чем было бы с тремя штатно раскрытыми парашютами.

Седьмого августа в 16 часов и 46 минут по летнему восточному времени – через 295 часов и 12 минут после старта – мы нырнули в спокойные воды Тихого океана, ненадолго уйдя в глубину, а потом выскочили, как поплавок, на поверхность.

– Поисковая служба, говорит «Аполлон-15». Все члены экипажа чувствуют себя нормально, – доложил я через несколько минут по радио.

Очень скоро в воду спрыгнули двое ныряльщиков в гидрокостюмах, которые укрепили на Индеворе плавучие пояса и плавучий якорь, чтобы зафиксировать положение корабля. Затем сначала меня, а потом Джима и Эла подняли лебедкой в зависший над нами вертолет, который и доставил нас на находящийся неподалеку авианосец ВМФ США «Окинава». Когда оркестр грянул военно-морской марш «С поднятыми якорями», мы отсалютовали нашей поисково-спасательной команде, и я обратился с короткой речью к ним и командующему ВВС США на Тихом океане, который тоже нас встречал.

– По моему опыту, флот прекрасно справляется со спасением астронавтов. И не важно, в десяти или в десяти тысячах километрах от авианосца мы садимся, – произнес я с улыбкой, припоминая совсем иной ход событий в конце моего первого полета на «Джемини-8».

Возможно, кто-то удивился, увидев нас, стоящих на палубе «Окинавы», небритыми. Но, отправляясь в космос, я обещал сыну и дочери, что не буду бриться в космосе, как астронавты, которые летали в долгие экспедиции до нас. Дети вдохновились портретами исследователей-первопроходцев прошлого: Скотта, Амундсена, Эрнеста Шеклтона, – и хотели, чтобы я вернулся из космического путешествия таким же суровым и бородатым. Поэтому, когда мы вышли на палубу «Окинавы» из спасательного вертолета и отдали честь, я улыбнулся про себя, подумав, что детям очень понравится вид только что вернувшегося домой из опасного космического вояжа отца. Нашим семьям не пришлось долго ждать встречи с нами, как после предыдущих экспедиций, поскольку наш экипаж стал первым, который не стали закрывать на карантин после возвращения с Луны. С авиабазы ВВС Хикэм на Гавайях мы почти сразу же улетели на самолете домой в Техас. И Дугу, моему сыну, ужасно нравилось тереть мою щетинистую щеку, пока я наконец не побрился.

С моей точки зрения, не поместить нас в карантин было ошибкой. Наш двенадцатисуточный полет дался нам нелегко. И хотя мы летели на крыльях успеха и радовались возвращению домой, но устали мы очень сильно. Нам следовало бы дать время отдохнуть до того, как погружать в земные дела и обязанности. Наши иммунные системы едва работали после долгого нахождения в полностью обеззараженной среде. Из-за испытанного в экспедиции напряжения мы потеряли вес; я, например, похудел на пять с половиной килограммов. Но сразу же после нашего возвращения потянулись бесконечные доклады и разборы научных, технических и оперативных записей. Встречи эти проходили весьма интересно. Но если к астронавту, находящемуся в карантине, все приезжают ради возможности встретиться, то мы сами себя возили на автомобилях с одного совещания на другое. Нам пришлось пройти и дотошное медобследование, в том числе со снятием электрокардиограмм и мониторингом физиологических параметров при занятиях на беговой дорожке.

Состоялась и обычная большая пресс-конференция. Покончив с кажущимся бесконечным потоком вопросов от журналистов, я завершил выступление, отдав дань уважения всем астронавтам и космонавтам, погибшим или умершим во время участия в программах освоения космоса обеих стран. И потом я процитировал одну из жемчужин личной коллекции прочитанных фраз – сказанную древнегреческим историком и философом Плутархом. Я чувствовал, что его слова очень хорошо подводят черту под только что завершенной экспедицией.

– Ум, – процитировал я Плутарха, – это не сосуд, который надо заполнить, а факел, который необходимо зажечь.

Наше путешествие на Луну явно разожгло огонь неподдельного интереса к привезенным нами драгоценным геологическим находкам.

Но мы не смогли поучаствовать в обстоятельном анализе собранных нами образцов, который проводят геологи по завершении полевого выхода; мы увидели наш бесценный груз лишь мельком. Геологи устроили для нас торжественный прием с обедом, и примерно полдня мы рассматривали камни через стеклянное окно Лаборатории по приему лунных образцов, пока их не убрали в хранилище для последующего тщательного анализа. Похоже было на то, как если бы мы родили по ребенку, но нам дали лишь посмотреть на новорожденных сквозь прозрачные стекла кювезов, а затем забрали, чтобы отдать приемным родителям.

Но встреча прошла незабываемо. Нас одели в белые защитные халаты, выдали шапочки, и в таком виде мы смотрели сквозь окно лаборатории вместе с Джимом Хедом, Ли Сильвером, Гордоном Суонном, Джеком Шмиттом и другими геологами. И когда мы с Джимом разглядывали тот зеленый камень, Ли Сильвер поставил нас в несколько неловкое положение, спросив, какой процесс, как мы думаем, привел к формированию такой необычной породы. Мы понятия не имели какой. Пока мы думали, что же ответить профессору, он сам нарушил затянувшееся неловкое молчание.

– Знаете, мы смотрим на него уже три дня, – признался Ли, – и сами можем сказать лишь то, что это, вероятно, рыхлосвязанный зеленый агрегат.

Только годы спустя удалось выяснить, что зародился такой камень в океане расплавленного оливина, окружавшего когда-то Луну.

Редко когда после полета нам удавалось заняться вот так, без суеты, чем-то глубокомысленным. Чаще всего вечерами приходилось с головой погружаться в круговорот вечеринок и приемов, частных и общественных, которые устраивали в нашу честь. По старой традиции летчиков, пилота бросают в бассейн после его успешного первого одиночного вылета, и именно так при большом скоплении народа поступили с Джимом и Элом. Некоторые друзья кропотливо собирали вырезки из журналов и газет, освещавших наш полет, и с гордостью показывали нам, что у них получилось. Другие хотели автографы. Дети показывали нам нарисованные ими картинки. Соседи заглядывали в гости со свежеиспеченными пирогами и хотели посидеть и послушать рассказы о наших космических приключениях. Все были так счастливы, празднуя наш успех.

Но мы, вернувшись с Луны, хотели – не меньше, чем вновь встретиться с друзьями и соседями и разделить их энтузиазм, теплое отношение и гостеприимство, – хоть немного по-настоящему отдохнуть и побыть с семьей. Мы очень устали, но в крови у нас все еще бурлило столько адреналина, что иной раз трудно бывало уснуть. От бессонницы Эл даже начал писать стихи, и позже их опубликовали.

Что касается меня, то даже через неделю после возвращения я никак не мог заснуть до двух часов ночи. Физическое напряжение от работы с перфоратором и буром на Луне напоминало о себе постоянной тупой болью в плече. Хотя врачи NASA объявили, что я здоров, опытная медсестра отряда астронавтов Ди О’Хара проявила ко мне больше сочувствия и организовала для меня в клинике в центре Хьюстона частное лечение ультразвуковой терапией. Это помогло справиться с проблемой. Но пока меня мучила боль, долгими предрассветными часами я искал спасения от нее в одном из обычных удовольствий, которых так не хватало нам на Луне, – долго не вылезая из-под струй горячего душа.

Глава 11

Сибирский ковбой

1972–1973