Две стороны Луны. Космическая гонка времен холодной войны: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ничто не сравнится с моим волнением в ту секунду. Сколько бы времени ни прошло, я буду помнить ту бушующую во мне бурю противоречивых эмоций.

Я чувствовал себя ничтожно малым по сравнению с необъятной Вселенной, словно кроха-муравей. И в то же время ощущал невероятную силу. Здесь, высоко над Землей, я опирался на всю мощь человеческого разума, вознесшего меня сюда. Я шагнул как представитель всего человечества. И страшное потрясение охватило меня.

Как я потом узнал, моя четырехлетняя дочка Вика, увидев мое появление в открытом космосе, закрыла личико руками и заплакала.

– Что он делает? Что он делает? – рыдала она. – Пусть папа вернется внутрь. Скажите ему, чтобы он вернулся!

Моего пожилого отца тоже мучила тревога. Не понимая, что я выполняю задание, чтобы показать возможность для человека выжить в открытом космосе, он негодовал перед журналистами, собравшимися в моем родительском доме.

– Почему он ведет себя, как шпана? – рассерженно кричал отец. – Все нормально летают в своих кораблях и выполняют задание, как и положено. А он почему выкарабкался наружу? Кто-то должен немедленно приказать ему вернуться внутрь. И пусть его накажут за такое!

Скоро его гнев сменила гордость, когда в прямом эфире он услышал поздравление, переданное мне из Кремля через Центр управления полетами от Брежнева.

– Мы, все члены Политбюро, находимся здесь и следим за вашими действиями. Мы гордимся вами, – сказал Брежнев. – Желаем вам удачи, будьте осторожны. Ожидаем вашего благополучного возвращения на Землю.

Кадры того, как я отталкиваюсь от шлюзовой камеры и отправляюсь в свободный полет, транслировались через ЦУП на всю страну лишь с небольшой задержкой, и их видели миллионы моих соотечественников.

Отделившись от корабля, я оказался повернут лицом прямо к Солнцу. Хотя сверху шлем и прикрывало забрало с золотым напылением, отфильтровывавшее почти весь ультрафиолет, это было все равно, что где-нибудь на юге, скажем, в Грузии, взглянуть на солнце без темных очков в ясный день. На секунду я приподнял фильтр, чтобы посмотреть на Землю хотя бы сквозь одно прозрачное стекло шлема.

Больше 5000 квадратных километров земной поверхности широко простирались подо мной. Я мог разобрать все детали, словно глядя на карту на уроке географии. Почти сразу же, как только вернулся на Землю, я стал рисовать эскизы увиденного.

Земля оказалась слишком яркой, и мне пришлось опустить забрало.

Становилось ужасно жарко, и мне никак не удавалось включить швейцарскую кинокамеру на груди скафандра. Ее выключатель вшили в верхнюю часть штанины, и я не мог до него дотянуться – мне не хватало какого-то сантиметра. Я напрасно скреб ногу заключенной в перчатку рукой. Потом, когда я смотрел запись своего выхода в космос, это выглядело весьма странно. Но, по крайней мере, кинокамера на верхнем обрезе шлюза, кажется, работала, как и две телевизионные камеры, укрепленные снаружи корабля.

Было важно снять всю операцию. Ни у кого не должно было остаться сомнений и повода для споров, что мы не только совершили исторический полет Гагарина, но и первыми вышли в открытый космос. Я знал, что американцы собираются отправить одного из своих астронавтов на «космическую прогулку» через пару месяцев. Его звали Эд Уайт. Я знал всех в их отряде астронавтов – не зря потратил время, чтобы всех изучить. Их астронавты чем-то отличались от наших космонавтов, но чем-то и походили на нас.

(Конечно, я не мог предполагать, что американцы поставят под сомнение наши достижения, даже несмотря на фильм. Но когда это случилось, я не удивился. Гонка между двумя державами в космосе шла жарко и напряженно. Лично я неодобрительно относился к хвастовству о том, кто чего достиг первым, Советский Союз или Соединенные Штаты. Но если ты что-то сделал, то ты это сделал. Самого по себе факта достижения должно быть достаточно. Но политики считали иначе. Для Кремля и Белого дома космос превратился в поле битвы за превосходство не только в технике, но и в идеологии. Мне не хватало ни времени, ни желания вникать в конфликт. Я знал лишь то, что лечу, чтобы доказать своим, на что способен человек.)

Космическое пространство источало глубочайшее спокойствие – куда более полное, чем можно вообразить, если на Земле нырнуть вглубь под волнистую поверхность океана. И мне ужасно хотелось нарушить спокойствие этой бесконечной неподвижности, двигая телом, руками и ногами так сильно, как позволяли оковы скафандра. Я казался себе чайкой с распростертыми крыльями, парящей высоко над землей. Именно из-за желания проверить свои возможности двигаться я и оттолкнулся от борта корабля, после чего начал неуправляемо вращаться, пока кабели связи и дыхательные шланги не натянулись и я не остановился рывком. Я не испугался и не запаниковал: слишком хорошо знал, что страх может лишить меня способности думать и принимать правильные решения, когда потребуется. Но озабоченность слишком явно сквозила в Пашином голосе, когда он потерял меня из виду на экране.

– Где ты? Ты слышишь меня? Что ты делаешь? – спрашивал он.

Потом, поняв, что я в порядке, он слегка меня отчитал:

– Будь осторожнее!

Я начал подтягиваться к космическому кораблю, и вдруг меня поразило, каким хрупким и уязвимым он смотрится в бесконечности космоса. Слепящее Солнце, отражающееся от шарообразного корпуса, заставляло «Восход» сиять. Он, червонно-золотой, плыл в пространстве и теперь по-настоящему оправдывал свое имя. Долгие годы спустя я пытался на полотнах передать тот необычайный оттенок золота, которым светился тогда наш корабль, но мне так и не удалось в точности его уловить. Чувства мои так обострились, что все виденное за то короткое время впечаталось в память так глубоко, что не сотрется и до конца жизни.

Приблизившись к шлюзовой камере, я снова услышал Пашу:

– Пора возвращаться, – сказал он.

Я понял, что нахожусь в свободном полете уже больше десяти минут. Тут я на секунду мысленно провалился в детство, представив, что это моя мама открывает в доме окошко и кричит мне, играющему на улице с друзьями: «Леша, пора домой!»

Нехотя я подтвердил, что действительно пора вернуться на борт корабля. Скоро, следуя по орбите, он унесет нас от солнечного света в темноту. И вот тут я понял, насколько скафандр потерял форму из-за отсутствия внешнего атмосферного давления и что ступни не касаются подошв в сапогах, а пальцы выпадают из перчаток, прикрепленных к рукавам, поэтому не могу войти в шлюз ногами вперед.

Мне следовало как можно быстрее придумать способ попасть обратно внутрь, и единственное, что пришло в голову, – попытаться втянуть себя постепенно, двигаясь головой вперед. И даже при таком способе мне сперва пришлось осторожно стравить немного кислорода из скафандра через встроенный в герметичную оболочку клапан. Я знал, что рискую пострадать от кислородного голодания, но выбора не было. Если не попаду в корабль, через 40 минут ресурс моей системы жизнеобеспечения закончится.

Единственным вариантом было снижать давление в скафандре, приоткрывая клапан и понемногу выпуская кислород, пока протискиваюсь в шлюзовую камеру. Сперва я намеревался доложить о своем плане Центру управления, но решил промолчать: не хотел, чтобы на Земле занервничали. Все равно единственный человек, который может вернуть ситуацию под контроль – я сам.

Но я чувствовал, что температура в скафандре опасно растет; началось все с волны жара, накатившей от ступней и поднявшейся вдоль ног и рук. Она возникла из-за отчаянных и мощных усилий, которые я прикладывал к продвижению. Времени уходило гораздо больше, чем я рассчитывал. И даже после того, как я целиком поместился в шлюзовую камеру, мне еще следовало сделать нечто почти немыслимое: выгнуться в противоположную сторону, дотянуться до люка и запереть шлюз, чтобы Паша мог включить механизм уравнивания давления между внутренней полостью камеры и кабиной корабля.

Когда Паша убедился, что люк закрыт и давление выравнено, он распахнул внутренний люк, и я протиснулся в кабину, утопая в поту, с бешено колотящимся сердцем.

К счастью, мои проблемы с возвращением на борт космического корабля по телевизору уже не показывали. Так моя семья избежала волнения и страха, не узнав, что я чуть было не остался в космосе в беспомощном одиночестве. А узнай она о смертельной опасности, в которой мы с Пашей оказались в последующие часы, так вообще бы пришла в ужас. Ведь трудности с моим возвращением в кабину стали лишь началом цепочки аварий и опасностей, которые едва не стоили нам жизни.

С той секунды, как на Земле поняли, что наша экспедиция попала в беду, передачи с борта, которые шли в прямой эфир, перестали транслировать. Вместо них по радио без объяснений вдруг заиграли «Реквием» Моцарта. В Советском Союзе передавали такую мрачную музыку, если умирал видный политический деятель, но до официального объявления о кончине.