Две стороны Луны. Космическая гонка времен холодной войны: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда нам объявили о постоянном назначении на работу в NASA, я еще несколько раз испытал приступ ностальгии по авиабазе Эдвардс. Но теперь, в Хьюстоне, я уже с головой погрузился в космонавтику.

Глава 4

Попутный солнечный ветер

1965

Майор Алексей Леонов

КОСМОДРОМ БАЙКОНУР, ТЮРА-ТАМ, КАЗАХСКАЯ ССР

Условия на космодроме Байконур в бесплодных степях Казахстана в Центральной Азии были в начале космической эры суровыми настолько, что проверяли на прочность каждого. Пустыня, в которой разместился полигон размером свыше 5000 квадратных километров, кишела змеями, скорпионами и ядовитыми пауками. Однажды я увидел, как молодого капитана-техника укусил ядовитый паук. Он потерял сознание и умер за считаные минуты. Мы ничего не могли сделать.

Резкие погодные контрасты местности вряд ли учитывались, когда здесь строили жилье для космонавтов, где те смогли бы проводить дни перед полетами, и для инженеров-конструкторов, которые находились на космодроме постоянно. Кирпичные многоквартирные и маленькие индивидуальные дома строились по московским спецификациям. Годы спустя начальник строительства космодрома получил высокую государственную премию. А я бы его сурово наказал.

Зимой при ураганном ветре температура падала ниже 40 градусов мороза. Когда таяли снега, неумолчные ветра швыряли песок на дома так яростно, что хоть мы и затыкали тряпками и полотенцами все щели в окнах и дверях, но мелкая пыль и песок проникали повсюду: в одежду, в глаза, в еду. В самые жаркие месяцы лета, когда столбик термометра взбирался на отметки 40–50 градусов, зной стоял такой, что по ночам нам приходилось заворачиваться в мокрые простыни, чтобы понизить температуру тела. Влага привлекала в комнаты и насекомых.

Постепенно жилые и производственные постройки на Байконуре улучшались. Но первых космонавтов командировки сюда по-настоящему выматывали. Решение расположить космодром именно здесь, в более чем 2000 километрах к юго-востоку от Москвы, в 150 километрах восточнее Аральского моря и в 700 километрах от Ташкента, диктовалось логикой. Близость стартовой точки к экватору придает взлетающей ракете повышенный импульс в нужном направлении: Земля вращается с запада на восток быстрее всего по линии экватора и объект, стартующий отсюда, приобретает дополнительную скорость.

Космодром находится не в городке Байконуре, хотя все его знают именно под таким названием. Космодром располагается в 300 километрах юго-западнее города, рядом с небольшой железнодорожной станцией Тюра-Там (такое географическое отклонение появилось намеренно, чтобы ввести в заблуждение западные разведки). Но мы знали, что американские самолеты-шпионы наподобие того, на котором летел Гэри Пауэрс, кружили над этой местностью, пытаясь определить точное расположение пусковых установок и ракет.

Удаленное расположение в малонаселенной местности означало и то, что Байконур считался самым безопасным местом в случае какой-нибудь аварии. И аварии происходили. Взрыв ракеты Р-16 осенью 1960 года, погубивший 165 человек[50], мог бы стать куда худшей катастрофой, случись он в более густонаселенных местах.

Через четыре года после этой аварии наша космонавтика не только полностью оправилась, но и пошла от вершины к вершине. После полета Гагарина и пяти полетов кораблей «Восток», каждый из которых бил новый рекорд, мы успешно запустили первый из новых «Восходов» в октябре 1964 года. Этот космический корабль совершил шестнадцать витков с тремя космонавтами на борту, вызвав на Западе зависть и восхищение тем, что нам удалось построить многоместный космический аппарат.

К тому времени США успели лишь добиться нескольких запусков по одному астронавту за раз на кораблях «Меркьюри» первого поколения. «Восход» первоначально строился как двухместный. Но послав на доработанном его варианте на орбиту трех человек, мы вырвались на шаг вперед в космической гонке.

Моя миссия в полете другого «Восхода» весной 1965 года заключалась в том, чтобы позволить историкам занести в анналы еще одно важнейшее достижение: первый выход человека в открытый космос.

К этому я два года интенсивно готовился в паре с моим командиром экипажа Павлом Ивановичем Беляевым. Паша был моим самым близким другом в отряде космонавтов, если не считать Юрия Гагарина. Среди руководства нашлись те, кто хотел назначить командиром экипажа Евгения Хрунова: врачи были против кандидатуры Беляева из-за давнего перелома ноги, полученного во время прыжка с парашютом. Но я настоятельно «пробивал» кандидатуру Паши, которого считал способнее Хрунова. С Павлом я работал больше, доверял ему. В конце концов высшие круги согласились со мной, хотя Евгений Хрунов затаил некоторую обиду.

Кроме интенсивной подготовки к пилотированию и навигационным работам с кораблем, наши предполетные репетиции на «Восходе-2» заострялись на всех этапах до, во время и после моего выхода в космос. Сам выход по плану должен был продлиться 10–15 минут. Но процесс входа в воздушный шлюз, операций в нем перед выходом в космос и последующее возвращение внутрь корабля занимали больше часа. Каждую секунду упражнений приходилось проводить в невесомости, что отнимало много времени и сил.

Способа имитировать невесомость в какой-нибудь лаборатории на земле не существовало, и нам приходилось тренироваться в особо доработанном самолете КБ Туполева Ту-104, который на скорости 1000 километров в час выполнял серию горок по параболе. При таких условиях в самолете можно испытать невесомость подобно космической, но длительностью всего около 30 секунд за раз, тогда, когда самолет начинает резко наклонять нос вниз, – это похоже на то, что испытываешь, проскакивая на большой скорости через горбатый мостик, но куда сильнее. Но в таком режиме невесомость возникала в краткие и отстоящие друг от друга секунды. А имитировать нам требовалось целый час и пятнадцать минут, затрачиваемых на то, чтобы мне выйти из корабля, выполнить работу в открытом космосе и вернуться в воздушный шлюз. И это значит, что требовалось 200 крутых подъемов и спусков на Ту-104, во время которых создавалась невесомость.

Кроме того, мы практиковали действия для любой мыслимой нештатной ситуации, в том числе и на случай, если потеряю сознание в открытом космосе. Все серьезно опасались, что так и случится, потому что за пределы корабля еще никто не выходил и никто не знал, как все пройдет. Если бы такое произошло, то Паше пришлось бы тоже выходить за борт, чтобы меня спасти. Тренировки на такую нештатную ситуацию так сильно физически изматывали, что у командира дублирующего экипажа случился микроинфаркт и на его место пришлось найти другого космонавта[51].

Совсем незадолго до тех событий на политическом небосклоне нашей страны произошли важные изменения. В тот самый день, когда «Восход» вернулся с орбиты, – 13 октября 1964 года – членам его экипажа позвонил Никита Сергеевич Хрущёв, отдыхавший на крымском курорте, чтобы поздравить их с успешным завершением полета. Всего через несколько дней Хрущёва вызвали в Москву и там сместили с должности. Лишив власти, Хрущёва выгнали на пенсию, а на посту Первого секретаря ЦК КПСС его сменил Леонид Ильич Брежнев. Замена политического лидера почти не повлияла на космическую программу. Хотя Хрущёв поначалу не был большим энтузиастом исследования космоса, со временем он понял, какой огромный политический капитал приобретает страна на волне нашего изначального превосходства в космосе. За это космонавтика заслужила его безоговорочную поддержку. Брежневу предстояло продолжить тот же курс.

Несмотря на мощное стремление как можно скорее добиться новых достижений, правила требовали, чтобы перед особенно рискованными космическими экспедициями испытывали технику в беспилотном режиме. «Восход-2» был именно такой экспедицией. Поэтому за три недели до нашего планируемого старта, в середине марта, с Байконура отправился на орбиту беспилотный прототип нашего корабля[52]. И он взорвался.

Взрыв случился, когда из-за путаницы посланных с Земли сигналов сработало встроенное в аппарат устройство самоуничтожения. Оно стояло на беспилотном корабле на случай, если космический корабль потеряет управление и начнет снижаться над густонаселенными областями. Когда это случилось, Паша и я, наши дублеры и бо́льшая часть главных конструкторов и инженеров, занятых по программе, включая, естественно, и Главного Конструктора Сергея Павловича Королёва, уже находились на Байконуре.

Королёв приехал в гостиницу ко мне и Паше уже через несколько часов после взрыва. Он выглядел изможденным и усталым. Сергей Павлович болел: он страдал от высокой температуры из-за воспаления легких. Но ничто не могло его остановить: он рвался встретиться с нами, чтобы убедить в безопасности предстоящего полета. Мы увиделись поздним вечером. Королёв присел с нами за стол и рассказал о стоящем перед нами нелегком выборе.

– Все данные с беспилотного запуска потеряны, – признался он. – У нас остался только один «Восход», который сейчас готов к старту. И это ваш корабль. Если используем его, запустив в беспилотном режиме, чтобы проверить оборудование для твоего, Леша, выхода в космос, то ваш собственный полет придется отложить на год, пока не будет готов космический корабль на замену. Что думаете?

– Решать вам, – продолжил Королёв. – Я не могу вам сказать, как лучше поступить. Правильный ответ не написан ни в каком учебнике. Ничто не может подготовить вас к тому, что ждет в полете. Риск есть, в этом нет сомнений. Решать вам.

После этого он, хитрец, добавил, что, по его мнению, американцы готовят своего астронавта Эда Уайта к выходу в открытый космос в мае. Сергей Павлович знал, как разжечь в нас азарт к соревнованию. Должно быть, он не сомневался, что мы ответим. Мы не хотели потерять год. Мы были на пике наших физических возможностей. В тот февральский вечер 1965 года нас переполняла уверенность в себе. Мы чувствовали себя непобедимыми. И мы сказали, что готовы лететь, несмотря на риск.

Хотя давно уже стало известно, что мне предстояло выйти в космос, а Паше – пилотировать «Восход-2», но нас не утверждали как основной экипаж экспедиции, пока до плановой даты запуска не осталась неделя. Официальная отборочная комиссия, состоявшая из политических руководителей и генералитета, собралась в Москве, чтобы рассмотреть результаты экзаменов и проверок, которые мы проходили несколько последних дней. Когда комиссия подтвердила, что именно нам выполнять исторический полет, я испытал прилив гордости. Но еще почувствовал и огромную ответственность. Я знал, что не мог бы тренироваться усерднее и упорнее, чтобы лучше подготовиться к полету, но я постоянно спрашивал себя, хватит ли мне сил и спокойствия закончить его так, как нужно.

Моя жена Светлана стала бы сильно переживать, если бы узнала, что мне предстоит делать в полете, поэтому я ей не сказал, что меня ждет прогулка в космосе. Мы, космонавты, не обсуждали дома нашу работу. Все, что знала жена, так это то, что нам предстоит сложная и небезопасная экспедиция. За сутки перед запуском я поговорил со Светланой по телефону. Я знал, что ее и нашу маленькую дочку Вику поддержат жены и члены семей других космонавтов, когда она будет следить за полетом из дома.

Женам не разрешали ехать с нами на космодром. Точно так же им нельзя было появляться и в Центре управления полетами, который вначале размещался в крымской Евпатории, а позже – под Москвой. Этот запрет ввели по соображениям секретности и потому, что среди космонавтов считалось дурным знаком перед полетом увидеть женщину, непосредственно не участвующую в программе. Такое суеверие довольно распространено в военных кругах, например подводники верят, что женщина на борту подводной лодки – к беде. Наши дети так мало знали о том, чем мы занимались, что, когда в детском садике друзья спросили маленькую Вику, на каком космическом корабле летал ее отец, она ответила:

– Ну, на автобусе, конечно.

Она видела только, как военный автобус забирал нас каждое утро у подъезда, и решила, что именно он и отвозил нас в космос.

К вечеру 17 марта 1965 года мы были готовы к полету. Немногочисленные личные вещи, которые нам разрешили взять с собой в полет, уже поместили на борт корабля: в моем случае – небольшой блокнот для эскизов и набор цветных мелков. Я намеревался зарисовать то, что увижу в космосе, если выпадет хоть одна свободная минута.

[50] См. примечание № 33 о Неделинской катастрофе.

[51] Изначально дублирующий экипаж «Восхода-2» сформировали в составе командира Виктора Горбатко и пилота Евгения Хрунова. Перед вращением на центрифуге 22 декабря 1964 года при регистрации фоновых электрофизических показателей у Горбатко выявились изменения в электрокардиограмме сердца, свидетельствующие о некотором снижении функциональной деятельности сердца. В связи с этим 5 января 1965 года Виктора Васильевича временно отстранили от подготовки к полету (и вывели из экипажа) и направили для обследования в Центральный военный научно-исследовательский авиационный госпиталь. После удаления гланд претензии медиков к нему были сняты, и он вновь получил допуск к спецтренировкам. Тем временем его должность в дублирующем экипаже занял Дмитрий Заикин, оставшийся командиром дублеров на время полета. Хрунов при этом готовился дублировать и командира, и пилота.

[52] Официально обозначенный как «Космос-57». Стартовал 22 февраля 1965 года.