— Нет. Они только прошли в зернохранилище.
— Ну, здесь становится сыро. Значит, я буду ждать вас сегодня… сегодня вечером, скажем, часов в шесть.
— С какого входа мне войти, сударыня?
— С главного… через подъезд. Другого нет.
Элизабет-Джейн вспомнила про дверь, выходящую в тупик.
— Раз уж вы не сказали ему, куда уезжаете, вам, пожалуй, и правда лучше молчать об этом до поры до времени. Кто знает, а вдруг он передумает?
Элизабет-Джейн покачала головой.
— Этого я не боюсь, — проговорила она печально. — Он ко мне совсем охладел.
— Прекрасно. Так значит, в шесть часов.
Когда они вышли на дорогу и стали прощаться, подул такой сильный ветер, что им с трудом удавалось удерживать гнущиеся зонты. Тем не менее, проходя мимо ворот зернового склада, дама заглянула в них и на мгновение остановилась. Но во дворе никого не было, только стояли стога, горбатый амбар, покрытый мхом, как подушками, да высокое зернохранилище перед колокольней, на шпиле которой веревка все еще хлопала о флагшток.
Хенчард и не подозревал, что Элизабет-Джейн уедет так скоро. Вернувшись домой около шести часов и увидев перед подъездом карету из «Королевского герба», а в этой карете свою падчерицу со всеми ее корзинками и сумочками, он не скрыл изумления.
— Но вы же позволили мне уехать, отец!.. — объяснила Элизабет-Джейн, высунувшись в окно кареты.
— Позволил!.. Ну да, конечно. Но я думал, что ты собираешься уехать через месяц или в будущем году. Черт возьми… Оказывается, ты времени зря не теряешь, как говорится, хватаешь его за вихор! Вот как ты отблагодарила меня за все мои заботы о тебе!
— Ах, отец! Можно ли гак говорить? Это несправедливо! — возразила она горячо.
— Ну, ладно, ладно, поступай как знаешь, — отозвался он.
Он вошел в дом и, увидев, что еще не все вещи Элизабет снесены вниз, поднялся в ее комнату, чтобы присмотреть за переноской. Он не был в этой комнате с тех пор, как Элизабет-Джейн заняла ее. Здесь еще оставались следы ее тяги к самообразованию, ее стараний украсить свой уголок: книги, рисунки, географические карты, скромные безделушки. Хенчард ничего не знал об этих попытках. Он посмотрел на все это, внезапно повернулся и спустился на крыльцо.
— Послушай, не уезжай от меня! — начал он изменившимся голосом (он уже никогда не называл ее по имени). — Может быть, я говорил с тобой грубо… но из-за тебя я пережил много тяжких дней… была тому причина.
— Из-за меня? — спросила она, очень встревоженная. — Что же я сделала?
— Я сейчас не могу тебе этого сказать. Однако если ты останешься и будешь по-прежнему жить у меня как моя дочь, я со временем скажу тебе все.
Но его предложение запоздало на десять минут. Элизабет-Джейн сидела в карете, а мысленно уже находилась в доме той женщины, которой была так очарована.
— Отец… — начала она, стараясь говорить как можно мягче, — мне кажется, для нас обоих будет лучше, если я уеду. Может быть, я не останусь там надолго; я буду жить недалеко отсюда и, если буду вам очень нужна, быстро вернусь.
Он ответил на ее слова еле заметным кивком — и только.
— Ты говоришь, что уезжаешь недалеко. Скажи мне свой адрес на случай, если я вздумаю написать тебе. Или мне нельзя его знать?
— Конечно можно. Я буду жить здесь, в городе… в «Высоком доме».
— Где? — переспросил Хенчард, и лицо его застыло.
Она повторила свой адрес.
Хенчард не шелохнулся и не проронил ни слова, а она самым дружеским образом помахала ему рукой и приказала кучеру ехать вверх по улице.
Глава XXII
Чтобы объяснить поведение Хенчарда, вернемся на минуту к тому, что происходило накануне вечером.