— Что темно, ладно. Запах чуешь ли? Слиянный. Аккурат как с дерева снятый... Разложить не могу его, развязать.
Сумарок открыл Глазок. Тот в темноте всяко лучше разбирался. И вот — углядел женский прибор.
Скорнякова жена. Та, что дитя просила.
— Не один мастер живет. — Меж тем говорил кнут. Зацепил что-то в потемках, загремел, шикнул с досадой. — Слышишь? Баба у него есть...
Не один скорняк работал? У Сумарока от догадки даже голова закружилась.
— Двое их. Двое, как один. Мы потому и не можем понять, кто такой. Искали то одного... Одну? А их — двое.
Замер кнут. Выдохнул:
— Ларва.
— Кто такая?
— «Двое, как один», — повторил Сивый его слова. — Давненько я ихнего брата не встречал. Ларва когда в силу входит, не всякий мормагон управится. Двое сливаются, когда час приходит. И кожу снять, кости сложить — ларве по силам. Только зачем бы...
— Затем, что дитя пытают себе вырастить, — сказал Сумарок, чувствуя, как мураши-мурашки по хребтине бегут. — Из костей вытянуть. Первые две зыбки или мы растревожили, или не сложилось что. А древо под подвес выбрали, потому что — нахоженное.
— Стало быть, сегодня у них последняя ночь, завтра из Стогно прочь повалят. Последнюю жертву сегодня возьмут. Одна попытка осталась. Но кого? Кого выберут? Кости со второго мешка я обмою, но даже если магесница вновь — тут их в Стогно изрядно. За каждой не уследишь.
У Сумарока чаще застучало сердце.
— Погоди... А если та девица-куница и впрямь магесница? Её они могут прибрать?
— Могут, — Сивый задумался. — Хм. Думаешь на живца споймать? Голова!
Похолодело все внутри у Сумарока. Не желал он того. Сердцем понимал, а умом знал — надо спытать. Сущ её зачует, затянет, а там — можно брать.
— Значит, надо, чтобы она ларве приглянулась, — говорил меж тем Сивый, прутиком помахивая,- танцует, говоришь, жарко? Что молчишь-то?
— Другое надо придумать, — Сумарок потер виски, — опасно девку подставлять. Не хочу... Чтобы навредил ей.
— Или така сладкая, а? — Сивый насмешливо посматривал.
— Другое придумать, — упрямо повторил Сумарок.
Сивый со вздохом толкнул от себя любопытное чучело.
***
Кости оказались вороными. Никто не удивился, да и времечко истаивало. Сумарок думал-гадал, как ларва магесниц к древу, в безлюдье, вытягивает. Ведь не круглые дуры девки. На какой манок шли?
— Что если материал роль играл? — вдруг сказал Сивый.
Сумарок молча уставился на него. Привыкнуть успел к странным, впроброс, словесам.
— Если не все равно ларве, на чем ребеночка выращивать? Например... чтобы добрые? Или красивые?
— Добрые, — прошептал Сумарок.
Кликуша на этом же ловила. И магесниц могли так же споймать — плачущим ребенком.
Была ли куницей доброй? Сумарок про то не знал. Но весёлой — да. Храброй. Живой. Необычной.
На третью ночь гремело все кругом, ходуном ходило. Никто не спал. От музыки да песен у Сумарока кружилась голова. Карагоды вились — один другого краше. Где одно коло, где два, а то и три зараз. Ярусные, хитрые, фигурные. От полыхающих ставов само небо горело.