Опять руну погладил, будто сама рука тянулась.
А тут костамокша очнулась. До того стояла недвижно, как кукла.
Клювом щелкнула, повернула голову.
Сумарок опомнился, подхватился, попятился, сечень выбросил.
— Ты это содеял?
— Мне такое не по силам. Твоя шутка?
— Нет. — Помолчала мало и добавила. — Но, коли такое дело, я заберу твои кости.
Думал Калина, гадал: или бежать ему, подобру-поздорову голову уносить, или рядом до конца оставаться.
Потому что кнута в гневе он видел, и знал, на что тот способен.
А в горе знать его не хотел.
Сейчас ровно и не волновался кнут. Застыл весь, даже глаза прикрыл. Не знай Калина Сивого, решил бы, что тот к Козе взывает, о помощи молит.
Да кнут не такого складу был.
Только тени, что по песку метались, хвостами-крылами плескали, только волны, что вспять бежали, точно против шерсти реку чесали, только свет неровный, то тихий, то яркий, обнаруживали, что вовсе не спокоен кнут.
Когда трудно сделалось дышать, точно на круче, Калина окликнул:
— Успокойся, добром прошу. Я сейчас сам откинусь, и рыба вся кверху брюхом поплывет. Уж не знаю, что больше Маргу опечалит.
Глянул Сивый быстро, искоса — резанул тот взгляд брошенным ножом. Калина невольно дернулся, к щеке, к порезу руку вскинул.
А тут и тропа туманная обратно повернула.
Выбросил тауматроп обратно, на то же место, откуда взял.
Калина сперва не разобрал, увидал лишь груду потрошенную развороченную — живое мясо так не лежит. Затылок свело холодом, спину жаром обдало.
А после наконец опознал, что груда та — костамокша, жестоко, в ленты, порванная, как кошель вывернутая.
Кнут в миг единый рядом оказался.
— Сумарок?! Цел ли?
— Цел, — медленно ответил Сумарок, перед собой глядя.
Кнут не поверил, быстро руками прошелся, а Калина все на костамокшу глядел.
Справился недоверчиво:
— Неужто ты ее, чаруша?...
Сумарок медленно головой покачал.
— Не я.
Сивый же, посмотрев на останки, хмыкнул вдруг, губами дернул — наново свет ударил и тут же лег, ослепив:
— Кость свою хотел? Так любую выбирай!