Пуще заплескали ладонями!
— Ах, уважили! Вот так представление! Вот так диво! Будет что дома насказать! Эка!
Кланялся Степан, кланялся…
Малой жертвой откупились: усы у Степана подпалило, как у кота баловливого подле печурки; Иль без рубашки осталась, Марга ей спроворила алую, из покрывала на быструю руку переделанную.
Новый огонь затеплили. Сумарок остался, прочие ночевать легли.
Кнут подсел, повел рукой: изогнулись тени, послушно взвились птицами…
— Шел бы ты отдыхать, Сумарок. Я наших барашков да ярочек посторожу.
Чаруша оглянулся, убедился, что никакого подслуха рядом.
— Вот что, Сивый: давай наперед сыграем с тобой в одну игру.
— Какую это?
— Совсем простую. Я спрашиваю — ты ответ держишь. Ты спрашиваешь — я без утайки отвечаю.
Вздохнул кнут:
— Веселая игра, нечего сказать.
— Согласен ты?
— Согласен, куда деваться. Кто первый спрашивает? На кулачках разыграем?
— Хотя бы так.
Разыграли: выпало чаруше.
— Отчего нет между вами с Калиной лада, Сивый? Вы, кажется, одно дело делаете…
Кнут помолчал, заставляя теневых птиц парить в костряных сполохах, точно в огневом дожде.
— Мы раньше, почитай, большими друзьями-приятелями слыли. Даром что он мормагон, а я — кнут. Плечо в плечо, бывало, трудились, задачи решали.
— Раньше?
Сивый вздохнул, волосы с лица пятерней зачесал. Глаза прикрыл и вымолвил трудно, словно через силу:
— До того, как Калина меня вертиго отдал на опыты, в соляной домовине замкнул, чтобы не вырвался. Я из той ловушки-скорлупы выбился, но долго еще шкуру наращивал. Варда про то не знает, сокрыл я… Уж больно он страдает за каждую мою ошибку, а я, кажется, весь из них сделан.
Заморгал Сумарок от таких речей. Ошалел.
Вскочил.
Сивый тоже подхватился, угадав.
— Мало я ему тогда в жбан настучал, надо было вовсе башку свернуть! Вот прям сейчас пойду да сделаю!
— Дело прошлое, только нас с ним и касается, тебя в это не хочу втягивать. Мы уж как-то порешаем.
— Тебя касается, значит, и мне не чужое! Ах, какая дрянь! Ворона в перьях блескучих!
— Это ты павлинов не видел, а так верно, — рассмеялся Сивый. — Лестно мне, что за меня так вступаются, правду молвить. Никогда прежде защитника у меня среди людей не было…