Перепутья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

II

Наконец конный отряд, миновав хотя и лесистые, но все-таки довольно густо населенные земли, вступил в пущи Падубисиса, которые в те времена по договору Витаутаса с орденом отделяли Жемайтию от Аукштайтии ⁴. Именно до этих пущ простирались теперь владения ордена крестоносцев в Жемайтийском крае. Земли за пущами были заселены уже другими людьми, которые говорили на ином литовском наречии, жили согласно иным обычаям и подчинялись другому литовскому князю. Как непроходимые пущи Венты, по мнению крестоносцев, отделяли Жемайтию от Курляндии ⁵, так и пущи Дубисы отделяли Аукштайтию от Жемайтии. В те времена никто в этих пущах не жил, никто в них не селился. И купцы, и путники, отправляясь из Жемайтии в Курляндию или Аукштайтию, обходили пущи с севера или с юга, хотя и приходилось им проводить в пути на несколько дней больше. Никогда крестоносцы не нападали на жемайтийцев или аукштайтийцев прямо из пущ Падубисиса, а шли сначала по сухой дороге вдоль Немана и лишь потом врывались в глубину края. И только когда устанавливался общий мир, князья со своими боярами и многочисленной свитой пускались в эти пущи поохотиться. Но и тогда они не подходили к чужим границам и очень редко добирались до середины пущи. Здесь не было других дорог и тропинок, кроме тех, что протоптали стада зубров, туров, лосей и других крупных зверей, когда они отправлялись на водопой к прозрачным озерам и речкам. Здесь, на берегу глубоких родниковых озер и вдоль заболоченных тихих лесных ручейков, буйно росли самые разные деревья и кустарники, лиственные и хвойные. Здесь очень редко ступала нога человека, да и не всякий зверь мог преодолеть эти чащобы, где столетние великаны, подкошенные бурями или временем, сами валились на землю и трухлявели, заваливая корягами и суковатыми стволами звериные тропы, проложенные в местах посуше, и запирая лес перед скотиной и человеком. Зимой такая чащоба была непроходима из-за глубокого снега, а летом тут простирались топи и болота. В этих лесных болотах были не замерзающие даже зимой трясины, которые засасывали коня вместе с всадником и снова затягивались в ожидании новой жертвы. Волки загоняли в эти трясины лосей, туров и других крупных зверей, а пока те медленно погружались в окно болота, хищники рвали и выгрызали им спины. Таких чащоб сторонились рогатые лоси, не заходили сюда великаны туры, и лишь мохнатые медведи да ловкие рыси плодились и растили тут своих детенышей. Под упавшими, гниющими на земле, поросшими мхом и лишайником лесными великанами жили в своих норах ящерицы и змеи, в дуплах устраивали гнезда совы, филины, а куницы и горностаи, на которых здесь никто не охотился, плодились и размножались без всякого удержу; на верхушках деревьев гнездились соколы, орлы и крупные ястребы.

В таких чащобах скрывались от крестоносцев жемайтийцы, в них прятались от гнева своих князей провинившиеся бояре. В такие чащобы заманивали древние литовцы и своих врагов, а заманив, так расправлялись с ними, что никто не выходил оттуда и не выдавал тайну бескрайних пущ. Из Жемайтии в Курляндию через непроходимые пущи Венты и в Аукштайтию через пущи Падубисиса пролегало несколько тайных троп, которые начинались далеко в лесу и кончались в болотах и топях, не доводя до края. Только верные князьям люди и приближенные бояре знали эти дороги. Пройдя по ним, Миндаугас ⁶ и Кестутис ⁷ внезапно нападали на крестоносцев, а конные отряды жемайтийцев неожиданно появлялись то на востоке, то на западе и при опасности снова исчезали в пущах. Боялись этих пущ чужеземные купцы, не позволяли заманить себя туда крестоносцы, избегали их и сами жемайтийцы. В них царствовали уже не люди, не князья, а лесные божества и другие таинственные силы. Если путникам даже и удавалось защититься от хищных зверей, то нередко они погибали от чар леших и ведьм.

Хотя всадникам уже требовался отдых, они все же побоялись задержаться перед воротами великих лесов и вступили в пущу Падубисиса.

III

Сначала еще были различимы дороги и тропинки, по которым ходили на охоту жемайтийцы, но чем дальше от края, тем гуще и мрачнее становилась пуща, и уже ни один звук не доносился с широких полей. Вскоре пропал всякий след человеческий, и конный отряд очутился в лесном царстве. Кряжистые шишковатые многовековые дуплистые дубы, распростершие над их головами свои ветви, тянулись к небу; стройные сосны и могучие, с опущенными вниз переплетенными ветвями разлапистые ели бросали на всадников густую тень, а те, копошащиеся среди их стволов на своих породистых конях, казались карликами.

Всадники продвигались шагом, объезжая валежники, кусты, коряги и муравейники величиной с копну сена. Иногда конь, перепрыгивая через труп лесного великана, гниющий на земле, цеплялся за него задними ногами и разбивал копытами, словно червивый гриб. Наступив невзначай на такое истлевающее, вроде бы еще прочное бревно, человек проваливался в труху до самой земли. В других местах, возле родников и просто в низинах, преграждали людям дорогу широко разросшиеся грабы, березы, дикие груши, яблони; болота окружали калина и крушина; вековой орешник и сучковатый кизил переплетались с вязами и другими, сегодня уже исчезнувшими деревьями и кустарниками, которые, вытеснив хвойные породы, хозяйничали здесь безраздельно. Часто всадники попадали в такую чащобу, что им приходилось топором прокладывать себе дорогу.

Шарка, который родился и вырос в лесах и с малых лет охотился в пущах Литвы и Жемайтии, хорошо ориентировался в чащобе, легко различал след зверя, издали узнавал топкие места и бездонные болотные трясины. В лесу Шарка не сбивался с пути ни днем, ни ночью, когда на небосклоне мерцали звезды. Для него достаточно бывало забраться на дерево и глянуть на небо. В самых густых зарослях, куда ни единый луч солнца не пробивался сквозь кроны деревьев, Шарка, рассматривая, с какой стороны дерева больше сухих ветвей, с какой стороны ствола гуще растет мох и лишайник, узнавал, где север, а где юг, и всегда выбирал самую прямую дорогу. В лесу он нюхом чувствовал берлоги кабанов, понимал язык птиц, знал повадки зверей; ужи и змеи сулили ему счастье или беду; прислушавшись к гулу леса, он заранее предсказывал дождь, бурю или вёдро.

Долго вел Шарка отряд через пущу Падубисиса, а никакой тайной дороги, кроме звериных троп, все еще не было. Подъезжали они к болотам, топям, спокойным озерам, но Шарка всегда огибал их и снова вел отряд в ту же сторону, по той же пуще, которой, казалось, не будет конца и края. Поднятые со своих спокойных лежбищ, вихрем уносились через лес лоси, и только ломаемые рогами сучья и раздвигаемые кусты, словно быстрый поток, отмечали путь зверя. Стройные легконогие серны и пугливые дикие козы убегали от людей и, казалось, играючи прыгали-скакали через пни и коряги; мелькали среди прошлогоднего порыжевшего папоротника облезлые спины лисиц; трусливые зайцы, прижав уши, уносили свою шкуру и через некоторое время кружным путем возвращались обратно в свои теплые, выстланные мхом логовища. Возле обглоданных останков крупных зверей всадники натыкались на стаи грызущихся волков; шумно взлетали с падали ястребы и орлы, а над лесом кружились и каркали черные вороны. Иногда, подпустив людей слишком близко, бесстрашный тур, фыркая и разбрасывая копытами землю, трусил через пущу; с хрюканьем разбегалось стадо кабанов… Но теперь всадникам было не до охоты.

Приутих отважный рыцарь Греже, он уже не разговаривал ни с боярином Рамбаудасом, ни с проводником Шаркой. Неспокойно чувствовали себя крестоносцы. Не рукоять меча сжимали они в пальцах, а перебирали под плащом освященные четки и подозрительно поглядывали в чащобу мрачной пущи. Не боялись они хищных зверей, не страшны им были топкие болота, не ждали они внезапного нападения, но их пугала подступающая ночь в темной пуще, языческие боги, божества и лесные духи, которые так ненавидели крестоносцев и, случалось, в таких глухих местах душили целые их отряды до последнего человека. А тем временем пуща становилась все более пугающей, темной, и солнечные лучи уже не в силах были пробиться сквозь ветви хвойных деревьев.

Все поглядывали на Шарку, следили за ним, а он, накинув на плечо медвежью шкуру, словно некое лесное божество, вел отряд лишь одному ему известными лесными тропами, то и дело шепча что-то сам себе.

IV

Наконец Шарка вывел конный отряд на тайную дорогу. Все сразу повеселели, стали разговорчивее и принялись искать местечко посуше для ночлега. Отыскав такое место, спешились, расседлали коней, сняли мешки с сеном, отвязали сумки и развели несколько костров. Пока еще не сгустились сумерки, несколько всадников отправились поохотиться и вскоре вернулись с убитым лосем и двумя кабанчиками. Другие пробуравили несколько кленов, что росли рядышком; ободрав березу, смастерили берестянки и приладили их к лоткам, с которых капал сок.

Высоко подскакивало трепещущее пламя, в кострах постреливали сучья, а дым, не встречая на своем пути ни малейшего ветерка, поднимался вверх, к верхушкам деревьев, и растворялся в звездном небе. Вокруг костров шевелились тени людей, готовящих себе ужин. Когда поджарилась лосятина, все сели ужинать. Закованный в броню богатырь, комтур, рыцарь и трое бояр уселись на свои седла несколько в стороне. Им прислуживали слуги и мелкие бояре. Их спутники крестоносцы тоже жарили себе мясо и ужинали отдельно от жемайтийцев и бояр, подозрительных христиан, которые, очутившись в лесу, больше полагались на своих древних богов, чем на новых, христианских. Сначала они крестились, потом бросали первые кусочки мяса своим богам. Иные, зайдя за стволы деревьев и отвернувшись к пуще, тихо молились богу пути Альгису, сладкой Милде ⁸, Жемине ⁹… Чтобы не разгневать языческих богов, крестоносцы тоже незаметно бросали им пищу. Одни лишь жемайтийцы, почитатели природы, чувствовали себя здесь как дома, никого не боялись, никого не стеснялись и не заискивали перед чужими богами. Если их совесть и была нечиста, то только потому, что вот общаются они со своими извечными врагами крестоносцами. Ужинали, запивая мясо сладким кленовым соком. Насытившись, напоили коней, задали им сена и, выставив усиленную стражу, стали готовиться ко сну. Для закованного в доспехи богатыря приготовили отдельную постель: сначала накидали высокую копну еловых лап, а потом сверху застелили ее мягкой медвежьей шкурой. Для комтура, рыцаря и бояр слуги тоже постелили отдельно, но так, чтобы богатырь оказался в середине. Остальные бояре, их спутники и слуги набросали на землю еловых веток и, подложив под головы седла, быстро заснули и стали храпеть. Только крестоносцам никак не спалось. Соорудив для себя постель в стороне от всех, они еще долго молились, перебирали четки и слушали, что творится в глубине пущи. И казалось им, что никто в пуще не спит. Вдалеке, возможно, проваливаясь в трясину, жалобно мычал тур; перекликаясь, похрюкивало вспугнутое охотниками семейство кабанов; где-то в чащобе жутко визжал горностай, угодивший в когти рыси. Почувствовав лосятину, вокруг бродили и выли волки; когда они подходили слишком близко, кони ржали, били копытами о землю, а стражники швыряли в непрошеных гостей головешки.

Не доверяя страже жемайтийцев, крестоносцы оставили на часах и одного своего брата.

Медленно угасали костры, и ночной мрак подступал все ближе и ближе. С дальних и ближних деревьев смотрели на заночевавших людей совы, стонали филины; под кронами деревьев светились в темноте гнилушки, то здесь, то там мигали таинственные огоньки, и, когда над лесом взошла луна, стало казаться, будто вокруг костров бродят какие-то сказочные существа. Иногда стражникам чудилось, что возле родников ведьмы полощут белье.

Подбадривая себя, стражники бряцали мечами; браг закрыл глаза и молился, то и дело осеняя крестным знамением чащобу, где светились глаза сов и мелькали в неясном лунном свете тени лесных чудищ.

Не только пуща жила неповторимой лесной жизнью, но и весеннее небо над ней полнилось всякими звуками и голосами. Переговариваясь, беспрерывно проносились над лесом стаи диких уток, в поднебесье трубили лебеди, и слышно было, как, подлетая к лесным озерам, они падали в воду, скользили по ней и, успокоившись, умолкали. Иногда стражникам слышался то ли стон лесного человека, то ли плач какого-то существа, и волосы у них вставали дыбом.

Перед рассветом повеял ветерок, и встрепенулась пуща. В чащобе скрипнула древняя сосна, затрещал великан дуб, и по верхушкам деревьев пронесся шелест леса, не сулящий человеку ничего хорошего. Сменилась стража. Подбросили в костры сучьев. Прислушались. В пуще стоял такой треск, словно там боролись. Стражники сжимали в руках копья, пристально всматривались в ночную темень и были готовы немедленно отразить нападение видимого или невидимого врага. Но враг боролся с кем-то вокруг них, а ближе не подходил. Под утро с болот и топей повеяло сыростью, и струя прохладного воздуха добралась до спящих людей. Костры гасли, и только изредка занявшаяся сухая ветка или вспыхнувший уголек озаряли спящих воинов, выхватывая из темноты кусочек пущи и бросая рыжий трепещущий отблеск на стволы лесных великанов. Вдруг стражники почувствовали, что кто-то приблизился к костру, и увидели две светящиеся в темноте большие точки.

— Bei Gott! О heilige Maria! * — не своим голосом завопил перебиравший четки крестоносец и наставил на злого духа крестообразную рукоять меча.

— Чтоб тебя Перкунас ¹⁰! Кто там? — обнажив меч, закричал стражник-жемайтиец, а его товарищ швырнул в лесное чудище сулицу ¹¹. Чудище заблеяло и, обрызгав стражников грязью, бросилось в пущу.

Одни внезапно разбуженные крестоносцы начали осенять чащобу крестным знамением, другие бросились в кучу и, выставив перед собой рукояти мечей, затянули священную песнь. Когда разгорелись костры, все прояснилось. Это был зубр. Почувствовав приближение дня, он шел своей привычной тропой к озеру, чтобы напиться чистой воды, но, наткнувшись на невиданных существ, удивился, остановился и принялся издали обнюхивать их. Когда рассвело, стражники даже обнаружили окровавленный след, но во время походов запрещалось отделяться от отряда.

V

Не успел еще заняться день, а в путце, особенно на берегах озер и ручейков, уже началась новая жизнь. Первой проснулась ворона, каркнула раза два и замолчала, будто испугавшись своего голоса. С берега озера откликнулся журавль, еще какая-то птаха, и вот всех пернатых разбудил страшно засвистевший орел.

Поднявшись, всадники помолились, сводили своих коней к озеру на водопой, потом опять жарили лосятину и, подкрепившись, отправились дальше.

Когда взошло солнышко, уже весь лес звенел от песен и гомона птиц.

Тропинка была настолько узкая и извилистая, что всадники могли ехать только гуськом, и последние не видели первых. На тропинках часто попадались бревна, упавшие деревья, но все-таки она не очень-то заросла кустами и не была завалена сучковатыми корягами. Все же вряд ли кто-либо из всадников, кроме Шарки, догадался бы, что это и есть та самая тайная тропа, которая соединяет Жемайтию с Аукштайтией.

С утра светило солнце, хотя его лучи лишь изредка пробивались сквозь кроны деревьев.

Ехавшие впереди всадники увидели на тропе несколько волков. В чаще что-то затрещало. Всадники не обратили на это внимания и подумали, что хищники, как обычно, вертятся около задранного зверя или падали. Подъехав ближе, они рассмотрели в кустах большого зубра, который бил рогами во все стороны, защищаясь от волков. Не успел передний всадник и за копье схватиться, как из кустов на него бросился ночью раненный стражником зубр; зверь тут же поднял на рога коня вместе с всадником, свалил их на землю и в ярости стал колотить рогами, тереть лбом и страшно реветь. Кони других всадников испугались, отпрянули в сторону, но воины быстро справились с ними, и несколько сулиц вонзилось в спину и в бока зверя. Зубр рухнул на колени, но тут же вскочил и еще яростнее набросился на свои жертвы, сваленного всадника и коня, как будто, кроме них, он никого больше не видел; от остервенения он жутко ревел, рвал рогами трупы, тер их лбом, волочил по земле, так что, пока всадники соскочили с коней и добили зверя ножами и мечами, от лошади и человека остались только лужа крови, разбросанные внутренности и перемешанные с грязью, разорванные куски мяса…

Время было дорого, поэтому поспешно выполнили обряд похорон: сложили большой костер, подняли на него трупы человека и лошади и, положив рядом меч, копье, седло и другие вещи покойного, сожгли, согласно древнему обычаю. Когда занялось пламя, в огонь бросили копыта зубра, чтобы душе легче было подниматься на небеса, и, простирая руки к солнцу, завели похоронные песни. В Пруссии воин был окрещен, но здесь, в этой жуткой пуще, даже крестоносцы не противились жемайтийскому обряду похорон, чтобы не навлечь на себя гнев лесных богов.

[4] Аукштайтия — историческая область на юго-востоке современной Литвы.

[5] Курляндия — историческая область в западной части современной Латвии. С 1917 года официальное название — Курземе.

[6] Миндаугас (Миндовг;?—1263) — великий князь литовский (с 1236), король (1253–1263). Принял католичество в конце 1250 или в начале 1251 года; разгромив войска Ливонского и Тевтонского орденов у озера Дурбе в 1260 году, в 1261 году отрекся от католичества.

[7] Кестутис (Кейстут; ок. 1300–1382) — князь тракайский и жемайтийский, великий князь литовский (с 1381). Сын Гедиминаса.

[8] Милда — богиня любви.

[9] Жемина — богиня земли и плодородия.

[*] О боже! О святая Мария! (нем.).

[10] Перкунас — бог грома и молнии, выполняющий военную и — косвенно — хозяйственную функцию. Один из главных богов балтов.

[11] Сулица — короткое метательное копье.