Перепутья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Чего ж ты не спишь? Что нибудь увидел, узнал?

— Крестоносцы встревожены, светлейший князь: если вернутся они в Мариенбург, то о всех наших тайных дорогах расскажут. Не покончить ли с ними завтра в лесу во время охоты?.. Потом скажем, что лазутчики Скиргайлы…

— Терпение, Судимантас, терпение. Придет время, тогда и покончим, а пока что терпение… Я пойду на Вильнюс вместе с магистром, а ты оставайся здесь в лесах, и как только отряды крестоносцев или меченосцев повернут в Жемайтию грабить, ты и кончай их.

— Понимаю, князь, понимаю.

— И за рыцарем Греже присматривай, и за комтуром.

— Твой приказ для меня свят, светлейший князь. Витаутас отошел от окна, а Судимантас согнувшись исчез в тени деревьев.

XI

Уже кончался апрель, но в те времена охотились целый год.

Желая развлечь своих гостей и предоставить им прекрасную возможность поразмяться в пущах Падубисиса, гостеприимный хозяин Ужубаляйского замка боярин Книстаутас устроил в своих лесах пышную охоту. Прибыли созванные из разбросанных далеко по лесам земельных полос работные люди, егеря, доезжачие, ловчие с гончими; позвали придворных. Набрался полный двор замка загонщиков. Все они были вооружены — кто копьем, кто мечом, кто железной палицей, все принесли с собой свистки из волчьей кости, свирели, трещотки. Некоторые вырядились в звериные шкуры, понатыкали себе в волосы перьев и издали выглядели страшнее тех зверей, загонять которых шли они сами.

Рано утром, еще до восхода солнца, главный ловчий боярина Книстаутаса старик Висиманта со своими помощниками отвел всех загонщиков в пущу и выстроил в одну линию на определенном расстоянии друг от друга. Остальных, похожих на чучела, он расставил по сторонам и приказал всем в ожидании сигнала трубы вести себя тихо.

После завтрака, когда загонщики уже стояли на своих местах, из двора замка выехали закованные в доспехи охотники, и впереди всех — князь Витаутас и другие вельможи. Вместе с гостями поехал и сам хозяин, боярин Книстаутас, со своей женой, дочерью и двумя сыновьями. У обоих сыновей Книстаутаса на согнутых руках сидело по соколу. Птицы, намертво вцепившиеся когтями в рукава своих хозяев, держались, казалось, спокойно, однако внимательно, даже наклоняя голову набок, посматривали на верхушки деревьев и, увидев пролетающую ворону или сороку, покачивались, кричали, размахивали крыльями и только ждали, когда их спустят с цепочки. Но хозяева поглаживали птиц затянутой в перчатку рукой, успокаивали и обращались к ним с ласковыми словами, словно к разумным существам. Боярин Книстаутас и его жена занимали гостей и весело беседовали с ними. Рыцарь Греже и боярин Скерсгаудас держались поближе к боярыне и ее дочери, молодцевато сидели на своих резвых конях и надеялись, что на охоте представится возможность продемонстрировать перед благородными женщинами свою богатырскую отвагу, а если им будет угрожать опасность — и своей жизни не пожалеть. Все охотники были вооружены луками, копьями, длинными широкими мечами и короткими, сбоку висящими ножами — мизерикордиями, которыми добивали раненых зверей, а на войне и в поединках — тяжело раненных врагов. И боярыня, и ее дочь держали в руках луки, а за плечами у них висели колчаны, наполненные стрелами. У Книстаутайте были еще копье и меч, которые держал ехавший следом Шарка.

Старый Висиманта с кривым рогом дикого козла через плечо встретил почетных гостей-охотников сразу за болотом и отвел их на заранее облюбованное место. Здесь он расставил охотников так, чтобы образовалось несколько заслонов. В центре, куда должны были побежать самые крупные звери, Висиманта поставил князя Витаутаса и всех вельмож. Вместе с ними были и боярыня с дочерью. Позади вельмож разместились их оруженосцы и придворные. Немецкие воины и жемайтийские бояре заняли фланги. Боярин Книстаутас со своими людьми и сам Висиманта с многочисленными помощниками оставили для себя место позади всех, чтобы не дать уйти тем зверям, которые прорвутся через первые заслоны.

Утро было свежее, но нехолодное. Поднимаясь, солнышко процеживало свои лучи сквозь ветви еще только-только начавших распускаться берез, и зелень листвы таяла, блекла в белесом утреннем тумане. На опушке, пригреваемой солнцем, кое-где улыбались ранние анютины глазки, пробивались сквозь прошлогоднюю листву голубые фиалки, а на склонах поднималась высокая трава, и, когда светило солнце, на кончиках каждого стебелька сверкали росинки. В низинах уже желтела калужница и зеленела трава. В лесу непрерывно пели-щебетали птицы; вдоль болота заливались соловьи, за топью токовали тетерева, и это очень волновало соколов; изредка приглушенно кричали выпи. То там, то здесь в поднебесье блеял бекас, а неподалеку время от времени повторяла одно и то же камышница: цику, цику, цику, цику… В лесу звучали только голоса птиц; звери молчали.

Хотя, казалось, уже все было готово, старый Висиманта все еще носился на своем коне, куда-то посылал своих помощников, еще что-то налаживал и о чем-то беспокоился. Вдруг большая сова, вспугнутая загонщиками, выломилась из чащобы, хлопая по веткам крыльями, и хотела перелететь через поле в другой ельник. Сокол Кристийонаса забился, подпрыгнул вверх и повис на цепочке. Манивидас отпустил своего сокола, и тот, с быстротой молнии нагнав сову, перевернул ее в воздухе, даже перья посыпались. Вцепившись в зоб птицы когтями и клювом, сокол вместе со своей жертвой упал на землю. Подлетевший сокол Кристийонаса набросился не на сову, а на своего сородича. Оба хозяина галопом поскакали к сцепившимся соколам, разняли их и снова усадили к себе на согнутые руки, защищенные перчатками. Сова, хотя была еще жива, но уже тяжело дышала, разевала клюв и закатывала полные ужаса глаза, а из ее разорванного зоба сочилась кровь и пачкала перья на животе.

Проезжая мимо, Висиманта что-то крикнул им, погрозил нагайкой и показал, чтобы они заняли свои места на линии.

На этом соколиная охота закончилась.

Когда все было улажено, боярин Книстаутас приложил трубу к губам и подал сигнал. Ему ответил на козлином роге старый Висиманта, потом его помощники, а темная пуща отозвалась на все эти звуки далеким и близким эхом. Оба сына Книстаутаса, оставив соколов, заняли свои места на линии. Долго ничего не было слышно; только пели-щебетали, сменяя друг дружку, птицы, заливались соловьи, и все вокруг благоухало весенней зеленью.

«Цику, цику, цику, цику, цику», — словно прислушиваясь к себе, повторяла в тростнике та же болотная птаха.

Вдруг далеко-далеко, в темной пуще, раздался длинный пронзительный свист: это подал сигнал старший загонщик. Тут же откликнулись ему все лесные чудища, все «злые духи»; где-то кто-то засвистел, заорал, застучал, загрохотал, и устрашающие человеческие голоса смешались с беспрестанным грохотом барабана, который будто вырывался из-под земли и все усиливаясь приближался, даже казалось, что где-то там сдвинулась с места и сама пуща.

Кони прядали ушами, раздували ноздри, всхрапывали и прислушивались к голосам, искоса поглядывая на чащу; всадники успокаивали их, не позволяли поддаться страху и разнести охотников во все стороны, что нередко случалось на подобных охотах.

Хотя охотникам и было велено держаться тихо, но не все придерживались этого указания. Рыцарь Греже и боярин Скерсгаудас смеялись над загонщиками, то и дело переговаривались с боярыней и ее дочерью, и их кони не могли устоять на месте. Позади пробовали свои копья и мечи жемайтийские бояре, творили утреннюю молитву братья ордена и зевали от утренней прохлады кнехты. Один лишь князь Витаутас держался спокойно. Он слушал пение птиц, о чем-то думал-размышлял, а когда солнышко светило ему в лицо, он жмурился, наклонял голову и, погруженный в собственные мысли, удовлетворенно улыбался. Прохладное утро, взошедшее солнце, мирный гомон лесных птиц и эта благоухающая юная зелень действовали на него успокаивающе. Он размышлял, улыбался, видел и других. Он еще не готовился к надвигающемуся грохоту и не морщился от утренней сырости. Князь ненавидел и покой, и горячность. С затаенной улыбкой смотрел он на умиротворенного и неторопливо творящего молитву немецкого комтура Германа, который, вонзив меч в землю, даже не думал о том, что в любую минуту выскочивший из чащобы зубр может его, безоружного, вместе с конем поднять на рога; точно так же смотрел князь на беспокойного и не умеющего скрыть свое волнение боярина Скерсгаудаса, когда тот показывал боярыне и ее дочери свое умение в бросании сулицы.

«Этот муж, — подумал князь, — хорош воевать, но плох командовать».

Князь все время был спокоен, но вместе с тем осторожен и готов к любой опасности. Он изящно сидел на своем коне, а когда тот, прядал ушами раздувал ноздри, храпел и, пугаясь приближающегося грохота, косился на пущу, похлопывал его по холке и успокаивал: «кузя, кузя».

Шум с каждой минутой приближался… Вдруг мелькнула в ельнике одна лисица, другая, и несколько волков бросилось в сторону, где стоял заслон из крестоносцев и над землей были протянуты веревки. Лисицы с разбегу перепрыгнули через веревки, а волки испугались и повернули назад в лес. Никто не успел даже стрелой их проводить.

Увидев волков, комтур Герман, не закончив молитвы, вдруг спохватился, выдернул воткнутый в землю меч; но больше ни один зверь долго не появлялся.

— Косули, косули! — вполголоса воскликнула Книстаутайте и выпустила стрелу.

Одна косуля подпрыгнула, упала на землю и забила ногами.

Еще кто-то выпустил несколько стрел, но косули развернулись и, словно играя, поскакали обратно в лес.

Потом прибежала стайка кабанов; звери остановились, понюхали воздух, и щетина на их спинах встала дыбом; они хотели прошмыгнуть посередине, но рыцарь Греже одного кабана свалил копьем, и тогда все остальные, кажется, только теперь поняв опасность, с визгом бросились назад в пущу. Когда замелькали среди кустов дикие козы, зайцы, косули, барсуки и другие мелкие звери, все охотники стали стрелять по ним из луков, бить копьями и, увлекшись, сошли со своих мест. На поляне и в кустах бились в конвульсиях зайцы, лисы, косули; другие уже лежали вытянувшись и не двигались, но крупные звери еще не показывались. Они шли последними и, пока не видели опасности впереди, на загонщиков не нападали, только защищались от собак, все больше ярились, смотрели перед собой налитыми кровью глазами и сопели… Вскоре из чащи выбежал большой медведь; заметив людей, он взревел и остановился, словно размышляя, сразу вступить в бой или еще попытаться удрать. Увидев медведя, белорусский боярин Пильца из Матаковцев перекрестился, быстро соскочил с коня и, отдав поводья одному из своих спутников, схватил рогатину. Крикнув «здравствуй, брат мишутка», Пильца шагнул к медведю. Шерсть у «мишутки» вздыбилась, зверь снова взревел и хотел было удрать, но поздно: охотник уже почти касался его рогатиной. Зверь вдруг разозлился, поднялся на задние лапы и, распростерши передние, попытался схватить своего врага в объятия, но тот выставил перед собой рогатину и ударил медведя в грудь; зверь заревел, потянулся передними лапами к крестовине рогатины и, ухватившись за нее, попытался вырвать оружие из рук охотника, но только еще глубже загнал рогатину себе в грудь. Хлынула кровь, и медведь всей тяжестью тела подался на охотника, но тут с обеих сторон подскочили двое помощников Пильцы и топорами размозжили голову зверя… Крестоносцы и жемайтийские бояре громкими возгласами хвалили белорусов и дивились их ловкости. Но еще не успели белорусы покончить с медведем, как в лесу словно ураган поднялся; Пильца и его спутники бросились назад к своим лошадям. Тут же, ломая ветви деревьев, раздвигая и сгибая кусты, выбежал старый лось, а за ним несколько молодых и самок. Лось, ни на секунду не задержавшись, будто никого даже не заметив, задрав голову и уперев в спину ветвистые рога, вместе со своим стадом пронесся мимо заслона охотников. Лошади боярина Пильцы и других охотников испугались и, охваченные общей паникой, понеслись куда глаза глядят. Все переполошились. Рыцари не смогли удержать своих коней. Сразу исчезли из заслона и Книстаутайте, и рыцарь Греже; понесли кони многих крестоносцев и кнехтов. Одни умчались в лес, другие рассыпались по болоту. Куда-то пропал и боярин Скерсгаудас.

Рыцарь Греже тут же укротил своего коня. Увидев, что лошадь Книстаутайте понесла, он галопом поскакал следом. Догнал ее уже на болоте. Лошадь боярышни, угодившая в трясину, била ногами, дергалась, стараясь выбраться, но только разбрызгивала грязь и уходила все глубже. Рыцарь ловко спрыгнул с коня, бросил на землю копье, по нему боком приблизился к боярышне и протянул ей руку, но тут заметил, что и сам медленно погружается в трясину. Не мешкая, он схватил боярышню на руки и снова двигаясь боком по копью вынес ее на сухое место. Когда нес, видел Греже перед собой ее прекрасное лицо, голубые глаза, желтые косы и чувствовал на своих сильных руках дорогую ношу; чувствовал ее упругое тело, ее мягкое платье. Боярышня одной рукой обхватила его за шею, а другой придерживала свое платье; то ли испуганная, то ли смущенная, она глубоко дышала, и все скользила по шее рыцаря ее нежная ручка. Никто их не видел — они были вдвоем.