— Он больше, — сказал Дик. — Много больше.
— А как же… плохое место?
— Ну, — Дик повел плечами. — Вы знаете, что на свете есть плохие люди. И что они сами выбрали быть плохими. Такие, как работорговцы, например. Они не умеют любить. Они умеют только убивать и мучить. Что Богу делать с ними? Что делать, если они хотят такими быть? Им нужно дать место, чтобы существовать. И не выпускать их оттуда, чтобы они не могли больше мучить людей хороших. А раз они все плохие… то, конечно же, это плохое место. Понимаете?
Они молчали и смотрели вопросительно. Дик вздохнул и поискал еще слов.
— Ну, посмотрите на эту навегу. Разве здесь плохое место?
— Нет, нет, — тихим эхом пронеслось по кругу. — Здесь хорошо кормят… и никогда не бьют… и не очень много работы…
— Вот видите. А если бы кормили плохо и били и работы было полно, так что некогда спать… тогда что?
— Тогда это было бы очень плохое место, — сказал Умник.
— Значит, место не может быть плохим само по себе. Люди делают его таким. Или другим. Хорошим местом.
— Но господин Вальне сказал, — Черпак был молоденьким гемом, чуть ли не моложе Дика, — что те, кто делают хомо… обязательно попадут в плохое место.
Дик подавился воздухом.
Хомо — так они называли свои отношения. Ласки, объятия и… все остальное.
«Ну, по крайней мере Вальне избавил тебя от необходимости говорить им это».
— Заткнись, — сказал Дик. — Черпак, я не тебе. Господин Вальне, он… не так много знает про эти дела, как сам думает. Гораздо меньше, чем любой из нас.
«Меньше, чем ты — уж это точно».
Стараясь не обращать внимание на внутреннюю сволочь, сжав пальцы до хруста, Дик продолжал:
— Мы ведь все любим женщин, верно?
— О, да! — Черпак зажмурился и улыбнулся каким-то своим воспоминаниям. — Женщины, они… они как сахар, только лучше!
Некоторые гемы постарше засмеялись. Дик тоже улыбнулся.
— Да, они как сахар, и даже лучше. Но когда их нет… и заняться нечем… и особенно когда холодно и одиноко… вы делаете это друг с другом, так?
Гемы закивали.
— Это неправильно, — подвел черту Дик. — Бог создал мужчину и женщину для того, чтобы они были вместе. Я не знаю, правда не знаю, почему некоторым немодифицированным людям хочется делать хомо…
— Может, им тоже приятно? — предположил кто-то.
— Да, — юноша надеялся, что гемы не заметят, как его прошибает пот. — Это бывает приятно. Почти всегда… есть способы… сделать это приятным. Но не все, что приятно — можно. И не все, что можно сделать приятным, стоит делать… Мужчина не должен быть с мужчиной, так говорит Бог. Он и не со всякой женщиной может быть. В этом адмирал Вальне не ошибся.
— Значит, мы попадем в плохое место? — прошептал Умник.
— Ничего не значит! Господин Вальне, конечно, образованный человек. Он прочитал столько книг, что куда мне до него. Но он не был там, где я и где вы. На самом дне. Где это удовольствие — единственное, что есть… если нет Бога.
Он не мог больше. Откинулся на спину и закрыл глаза.
— Тэнконин-сама! — Черпак потряс его за плечо. — Вам плохо?
— Я в порядке… Послушайте, поймите… люди, которые хотели сделать вас животными… у них есть всё. Я тут почитал кое-что из их истории… из их учения, если можно назвать это учением… Пока живешь — наслаждайся, говорят они. Веселись, пой песни, пей вино… Смотри, как дитя держит твою руку… Но вам-то они этого ничего не оставили. Вам даже любить запрещено: раз — и кого-то продали, и разлучили с ребенком. Этот перепихон — все, что вам оставили. Чтобы говорить самим себе — смотрите, это животные, они трахаются как животные… Мы, люди… делаем не все, что нам хочется. Сдерживать себя — это и значит быть человеком.
Когда ему не хватало слов, он без колебаний вставлял в речь то, что подобрал в Муравейнике, и они понимали.