Книга о русском еврействе. От 1860-х годов до революции 1917 г.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Русско-еврейская печать, естественно, отражала эту эволю­цию общественной мысли русско-еврейской интеллигенции. С течением времени совершенно преобразился характер русско-еврейской печати. Сливаясь с передовыми силами русского об­щества, русско-еврейская печать в своем основном русле отста­ивала в интересах русского еврейства необходимость серьезных и глубоких перемен в русской политике. И в то же время, отра­жая растущее национальное самосознание русского еврейства, эта печать становилась одним из эффективных факторов сбли­жения русско-еврейской интеллигенции с еврейской народной массой и ее жизненными потребностями. Таков был путь рус­ско-еврейской печати в 19 и 20 веках.

1

Первый русско-еврейский орган печати «Рассвет» (1860—1861) возник в Одессе в результате инициативы местной еврей­ской интеллигенции и при активной поддержке Н. И. Пирогова, в те годы исполнявшего обязанности попечителя Одесского учебного округа. Одесса была тогда главным, если не единст­венным культурным центром русского еврейства. Современни­ки отмечают, что нигде, даже в Петербурге, не наблюдалось столь тесного общения между еврейской интеллигенцией и рус­ской культурой. До одной трети проживающих в Одессе евреев говорили по-русски и были вовлечены в культурный кругообо­рот. Совершенно естественно, что в еврейских интеллигентских кружках 50-х гг. созрела мысль об издании русско-еврейского органа печати, и 23 декабря 1856 г. беллетристом Осипом Раби­новичем (1817—1869) и статистиком и исследователем положе­ния евреев в России Иоахимом Тарнополем (1810—1900) была подана на имя Н. И. Пирогова докладная записка на предмет из­дания русско-еврейского еженедельника «Рассвет». Применя­ясь к цензурным требованиям и к условиям действовавшего по­литического режима, авторы докладной записки оговаривали, что «никакие политические известия и рассуждения не должны входить в состав журнала», преследующего «истинную религи­озность и нравственность» и любовь к отечеству и стремящего­ся «приохотить (евреев) к изучению отечественного языка» и «споспешествовать видам правительства». Если отвлечься от этой казенной словесности, то надо признать, что цели «Рассве­та» сводились в основном к распространению среди евреев про­свещения на русском языке и к борьбе с «фанатическими» эле­ментами в еврейской среде. Характерен для тогдашних культур­но-ассимиляционных и русификаторских настроений в среде еврейской интеллигенции ряд выпадов против идиш, против «жаргона», который «едва ли заслуживает названия языка», — выпадов, включенных в текст докладной записки, представлен­ной в Петербург Пироговым 4 января 1857 года.

Весьма примечательна была судьба этой докладной записки в петербургских министерствах. Инициатива Рабиновича и Тарнополя вызывала ряд сомнений и сама по себе, а поддержка Пи­рогова только заставляла высокие сферы особенно насторо­житься. Прежде всего обсуждение вопроса затянулось. Минист­ры народного просвещения Норов и внутренних дел Ланской, председатель т. н. Еврейского комитета Блудов, Новороссий­ский генерал-губернатор Строганов тщательно взвешивали пункты программы проектируемого издания. Наконец, 13 мая 1858 года Еврейский комитет рекомендовал выпустить журнал «на еврейском языке (т. е. на иврит) или на употребляемом в России жидовско-немецком языке». Эта рекомендация была до­ведена до сведения Александра II и получила одобрительную резолюцию царя.

Эта рекомендация, однако, вызвала решительные возраже­ния со стороны инициаторов — Рабиновича и Тарнополя, — и в новой докладной записке, представленной ими Пирогову 12 ию­ня 1858 года, они привели ряд доводов против иврит и идиш, ко­торые уместно воспроизвести. «Издавать (на иврит), — читаем мы в новой записке, так же бесполезно и невозможно, как изда­вать современный журнал на латинском языке». Что же каса­ется идиш или «жаргона», как тогда выражались, — то «уби­вать силы для обработки этого языка, не имеющего ни паде­жей, ни родов, ни правильных спряжений», — никак не входит в их задачи. «Ни мертвый еврейский язык, ни полудикий жи­довско-немецкий жаргон не в состоянии породить рассвета на мрачном горизонте невежества». Без русского языка вся их инициатива теряла свое значение: «Мы любим русский язык, как любим русское отечество». По-видимому, эта вторая запи­ска влияния не возымела. Но Тарнополь воспользовался пре­быванием в Одессе нового министра народного просвещения Ковалевского, чтобы возобновить ходатайство. В новой запис­ке цель журнала определялась (вероятно, по цензурным сооб­ражениям) как стремление содействовать «самоисправлению евреев».

Интересно, что эта одиозная фраза из записки Тарнополя, вошедшая впоследствии через 10 лет в его книгу (изданную в Одессе в 1868 г. — ив Париже в 1871 г.) имела свое продолже­ние в следующих словах: «Цель такого журнала должна быть — содействовать самоисправлению евреев и показать, что оно ус­пешно только тогда, когда оно пойдет рука об руку с улучшени­ем их внешнего гражданского положения. Оба эти стремления должны помогать друг другу и слиться в одно; это значит: воз­рождение нашей внутренней жизни должно естественно и ло­гично осуществиться при улучшении нашего гражданского бы­та». Таким образом, совершенно очевидно, что для инициато­ров одесского «Рассвета» основной задачей журнала было воз­действие на общественное мнение России и на русское прави­тельство в смысле устранения еврейского бесправия. На этой точке зрения стояли представители еврейской интеллигенции, и ее полностью разделял и Н. И. Пирогов. И хотя министр Ко­валевский наложил свою резолюцию на последний вариант хо­датайства — «оставить без последствий», — 22 октября 1859 г. издание «Рассвета» на русском языке было высочайше разре­шено, в январе 1860 г. разрешение было доведено до сведения инициаторов, и 27 мая 1860 г. вышел в свет первый номер пер­вого русско-еврейского журнала.

«Рассвет» существовал недолго. На каждом шагу журнал под­стерегала придирчивая цензура. Даже в статьях Пирогова, при­сылаемых им в редакцию, цензура делала купюры, которые при­шлось заменять точками. Представители власти были явно недо­вольны направлением «Рассвета». У О. Рабиновича происходи­ли стычки и столкновения то с генерал-губернатором Строгано­вым, то с полицией (в частности, по поводу похищения еврей­ской девочки Ципки Мендок для обращения в католическую ве­ру). В этих условиях трудно говорить о каком-нибудь выдержан­ном направлении журнала. В 1861 году цензура не пропустила статьи об уравнении евреев в правах. О. Рабиновичу приходи­лось искать обходных путей для отстаивания этой основной мысли. Так, в № 9 «Рассвета» редактор писал: «Необходимо, что­бы мы освободились от некоторых ограничений, которые мы в продолжении веков сами на себя добровольно наложили; но так­же необходимо, чтобы пали и те ограничения, которыми опутали нас извне». Формально-ассимиляторские, русификаторские тен­денции «Рассвета» далеко не полностью определяют направле­ние первого русско-еврейского журнала. Напротив, С. Цинберг, анализируя статьи И. С. Гальберштадта (1842—1892) в «Рассве­те», приходит к выводу, что «в начале 60-х годов далеко не все ин­теллигентное еврейство было увлечено ассимиляционным дви­жением». Тем не менее, журнал успеха не имел, и жизнь его ока­залась недолговечной. От укусов ли цензуры, от неприятностей, чинимых администрацией, от «равнодушия публики», — или от совокупности этих причин, но «Рассвет» скоро прекратился, и на смену ему уже 8 июля вышел новый журнал — «Сион».

2

Редакция «Сиона» находилась в руках Е. Соловейчика и Л. Пинскера, а затем Н. Бернштейна. По своему направлению жур­нал мало отличался от «Рассвета», — хотя в нем было меньше публицистики и больше научно-популярного материала. С. Цинберг[72] считает, что «Сион» «не стоял под флагом ассимиля­ции и не отстаивал идеи полного слияния с окружающим насе­лением», как этого добивались ассимиляторы 40—50-х гг. Он отмечает в «Сионе» статьи Ю. Гольдендаха, давшего отпор тен­денциям, проявившимся в обращаемых к евреям призывах: «В России мы должны стать русскими».

На долю «Сиона», однако, выпало всего 10 месяцев сущест­вования: возникший в июле 1861 г., он прекратился уже в апре­ле 1862 года. Прекращение «Сиона», возможно, было ускорено рядом конфликтов, которые имела редакция «Сиона» с украи­нофильским журналом «Основа» (которым руководили Кулиш, Костомаров, Марко-Вовчок и др.) по вопросам борьбы с антисе­митизмом.

Только спустя 7 лет после закрытия «Сиона» возник в Одес­се новый орган русско-еврейской печати «День», которому уда­лось, не взирая на свой также короткий век (1869—1871), впи­сать свое имя в скромную до того историю русско-еврейской пе­чати. Это объяснялось прежде всего тем, что среди руководящих сил журнала оказался выдающийся юрист и знаток экономичес­кого положения евреев, к тому же обладавший ярким публици­стическим пером, — рано скончавшийся Илья Григорьевич Ор­шанский (1846—1875).

Редакция «Дня» привлекла в число своих сотрудников ряд выдающихся представителей русско-еврейской интеллиген­ции, в том числе А. Е. Ландау, писавшего систематически пись­ма из Петербурга под псевдонимом «Гаммабит». К этому време­ни в общественном мнении еврейских кругов уже постепенно кристаллизовалась в качестве центральной задачи — борьба за эмансипацию, требование уничтожения еврейских ограниче­ний. Эти лозунги оплодотворяли собой многие статьи «Дня». Применяясь к цензуре и отражая известную продолжавшуюся неопределенность своих стремлений, «День» писал: «Еврей­ский вопрос — не религиозный, как наивно полагают одни, и не национальный, как неосновательно полагают другие, а общест­венный, экономический... Необходимо определить те социаль­ные и экономические условия, при которых интересы нашего еврейского населения совершенно сольются с интересами про­чих русских граждан». Под углом этой идеи «слияния», т. е. ас­симиляции, «День» призывает общественное мнение учиты­вать «те цели и стремления, которые преследуются евреями те­перь, то общественное и гражданское положение, которое евреи готовятся занять в самом близком будущем».

Время было тогда бурное. Русское еврейство было потрясе­но постигшим в 1869 году губернии Северо-западного края го­лодом, сопровождавшимся заболеваниями голодным тифом. В Ковно образовался Комитет помощи и еврейские обществен­ные организации в Германии и Франции широко откликну­лись на его призывы. Началась также эмиграция в Америку. В Петербурге стали циркулировать слухи, легко подхватывае­мые провинцией, о предстоящих близких реформах в области еврейского вопроса. «День» в 1869 — 70 гг. стал рупором этих ожиданий и надежд, и организатором кампании по сбору средств на дело помощи голодающим. Но иллюзии ассимиля­ции, даже обрусения, не переставали звучать на столбцах «Дня», захватывая даже таких публицистов, как И. Оршан­ский, явившегося одним из первых борцов за равноправие в России.

В цитированном выше докладе М. И. Кулишера по истории возникновения русско-еврейской печати «День» получил весьма высокую оценку. «Здесь впервые был привлечен весь наличный законодательный материал для характеристики юридического положения евреев, впервые использованы были многочисленные данные, имевшиеся в русской литературе для изображения экономического положения евреев. Это бы­ла главным образом заслуга И. Г. Оршанского. Тут был и но­вый метод разработки еврейского вопроса, и новый ценный материал для освещения его. Этим косвенно разрушалось фантастическое здание еврейского «засилья», воздвигнутое Брафманом». Разоблачением клеветнических измышлений автора пресловутой «Книги кагала» занялся М. Г. Моргулис (1837-1913).

Положение «Дня», и без того страдавшего от «равнодушия публики» (по выражению Кулишера), пошатнулось главным об­разом вследствие обманутых ожиданий еврейского общества.

Как известно, ответом на настроения 1869-70 гг. явился погром в Одессе в 1871 г. Меж тем «День» оказался неспособным реаги­ровать на погром. В редакции возникли внутренние конфликты. «Оршанский настаивал, чтобы евреи добились предания самому строгому суду виновников, вдохновителей и попустителей по­грома», — писал А. Е. Кауфман в своих воспоминаниях. Многие были против такого решительного выступления евреев, опаса­ясь раздразнить административных «гусей». Номер «Дня», вы­шедший после погрома, заключал в себе только искалеченную цензурой заметку М. Кулишера о погроме. Издатель «Дня» Орнштейн счел себя вынужденным прекратить выход «Дня», но 8 июня 1871 года «День» был закрыт постановлением админис­трации.

После «Рассвета» и «Дня» выходили в России и некоторые другие русско-еврейские издания. Из них следует отметить рус­ско-еврейский еженедельник под названием «Вестник русских евреев», который выпускал в течение 1871-73 гг. в Петербурге известный редактор древнееврейского «Гамелица» А. О. Цедербаум (1816—1893). Человек исключительной энергии и редкой трудоспособности, с «чутьем настоящего публициста» (как пи­шет о нем «Еврейская Энциклопедия») и не без литературно-­критического дарования, Цедербаум, как редактор «Гамелица», пользовался большой популярностью, особенно в еврейской провинции. Но попытка его выпускать «Вестник русских евре­ев» кончилась неудачей. С. Цинберг в своей «Истории» пишет, что «Цедербаум был слаб в русской грамоте». М. Кулишер ут­верждает, что «Вестник» Цедербаума «никто не читал и никто им не интересовался» и погиб он, в сущности, также от «равноду­шия» читательской публики.

3

В последующие годы Россия заметно развивалась. Шел пе­риод экономического подъема, усиленного железнодорожного строительства, роста городов. Страна властно вступала на «за­падные» пути капиталистического развития, в которое посте­пенно втягивалось и еврейство черты оседлости, занимая весьма заметные позиции и в железнодорожном хозяйстве, и в банков­ском деле, и в начинавшемся экспорте заграницу. Со времени прекращения «Вестника русских евреев» никаких новых русско-еврейских изданий весьма долго не выходило. Причин это­му было немало. Одна из них заключалась в том, что ряд пред­ставителей еврейской интеллигенции, хорошо владевших рус­ским литературным языком, был привлечен к сотрудничеству в общей русской печати. Тогда еще и «Новое Время» держалось либерального курса, и многие еврейские литераторы, как С. А. Венгеров, Н. М. Минский, Л. О. Леванда, сотрудничали в газете Суворина. Любопытно, что некоторые из них были не только ру­сификаторами, но и прославянски настроены, а Н. Минский да­же собирался ехать в Турцию воевать за братьев-славян.

Но были еще другие причины, уводившие активные элемен­ты еврейской интеллигентской молодежи в сторону от служе­ния интересам еврейства: это были годы растущего революци­онного движения в России, вовлекавшего в свою орбиту и ев­рейскую интеллигенцию. Мы знаем из воспоминаний Аптекма­на, Иохельсона, А. Зунделевича и из литературного наследия Павла Аксельрода о том, как оторванность от еврейской жизни и отчасти разочарование в возможности создания освободитель­ного и социалистического движения среди еврейской народной массы превращали многих представителей еврейской молодежи в убежденных космополитов и активных ассимиляторов-обру­сителей, проделывавших опыт «хождения в народ», — в кресть­янскую среду, которая воспринималась тогда как основной ре­зервуар революции.

Проявления среди евреев-социалистов национального созна­ния были редкими исключениями в ту пору. Следует упомянуть в этом отношении «Обращение к еврейской интеллигентской молодежи», опубликованное А. Либерманом в Лавровском «Вперед» (№ 38, 1 августа 1876 г., Лондон) и «Воззвание группы еврейских социалистов» в Женеве в 1880 г., связанное с именем деятеля «Народной Воли» Л. Цукермана (в этом воззвании ев­рейские социалисты впервые призывались вести свою пропа­ганду на идиш). Но оба эти обращения, адресованные к тому же из-за границы, не доходили до широких слоев русско-еврейской интеллигенции, уже к тому времени, особенно в Петербурге со­ставлявшей весьма значительные кадры и все больше срастав­шейся с миром русской культуры. Раньше или позже объектив­ные условия должны были вызвать к жизни новую инициативу, направленную на дело служения интересам русского еврейства, и к концу 70-х годов в этом отношении обстоятельства созрели для того, чтобы умолкнувший голос русско-еврейской печати вновь начала звучать.

Надо думать, что одним из толчков в этом направлении явил­ся рост официального, правительственного антисемитизма, на­чавшего захватывать и некоторые углы русской общественнос­ти. Примечателен в этом отношении был поворот Суворина («Незнакомца») к антисемитизму в «Новом Времени». В то же время в стенах Петербургского университета стали соперничать в антисемитизме профессора Вреден и знаменитый Менделеев. А министр народного просвещения Делянов стал открыто по­кровительствовать выкресту-юдофобу Брафману, вызвав его из Вильны в Петербург.

Центр еврейской интеллигенции к тому времени перемес­тился окончательно из Одессы в Петербург. После окончания русско-турецкой войны вновь появились слухи о больших ре­формах в области еврейского вопроса, и началась новая полоса общественного оживления. Граф Игнатьев передал евреям через А. Цедербаума свой план о переселении евреев в Ахал-Техинские степи, только что завоеванные Скобелевым.[73] Игнатьев во­обще крепко верил в привязанность русских евреев к России.[74] Другие еврейские круги возлагали надежды на предстоящий со­зыв раввинской комиссии, в которой видели подобие Наполео­новского «Синедриона» 1806 года.

Но кроме этих иллюзий бюрократическо-фантастического характера, в еврейских кругах столицы складывались и иные на­строения, подсказанные растущим национальным самосознани­ем и потребностью сделать что-нибудь существенное в интере­сах народной массы, — настроения, в известной мере проникну­тые умеренными народническими стремлениями, но чуждые идей революции или социализма. Зима 1879 года, по описанию мемуаристов, была полна собраний и вечеринок, на которых раздавались речи и поднимались тосты во имя различных обще­ственных планов. В кружках русско-еврейской интеллигенции стали выдвигаться молодые деятели из литературы и адвокату­ры, на которых стали взирать, как на будущих руководителей общественного мнения. Потребность в отпоре все более наглев­шему антисемитизму и в конструктивной разработке актуаль­ных вопросов еврейской жизни делала все более настоятельной мысль о создании органа русско-еврейской печати, который объединил бы широкие еврейские круги. Стоит отметить, что на упомянутых выше вечеринках проявлялся живой интерес к идиш — языку народной массы. С. М. Гинзбург, восстанавливая в памяти это время, рассказывает об одной из популярных фи­гур петербургских собраний — Савелии Войтинском, который был «мастерским рассказчиком еврейских анекдотов и проис­шествий. Его буквально рвали из рук, приглашая повсюду, что­бы выслушать в его художественной передаче еврейские юмори­стические сцены».

4

Нарождение новых органов русско-еврейской печати, одна­ко, наткнулось на многочисленные трудности. Ходатайство ев­рейских общественных деятелей о разрешении издавать жур­нал было вначале подано от имени адвоката И. Бинштока, но оно было отклонено администрацией. Та же судьба постигла и другие ходатайства, — одно от имени д-ра А. Гаркави, видного ученого, заведующего еврейским отделом Публичной Библио­теки в Петербурге, и другое — от имени А. Кауфмана, служаще­го статистического управления. Только к осени 1879 года уда­лось использовать имевшееся у А. Цедербаума разрешение на издание «Рассвета», который затем выходил до января 1883 г. В редакционную группу «Рассвета» вошли М. И. Кулишер (1847—1919), Як. Розенфельд, Г. И. Богров (1825—1885), Н. М. Виленкин-Минский (1855—1937), Людвиг Слонимский, С. А. Венгеров (1885—1921) и другие. Постоянным секретарем ре­дакции был Маркус Каган (Мордехай бен Гилел Гакоген — 1856—1936).

В то время, когда подготовлялось издание «Рассвета», обна­ружилось, что одновременно педагог Л. Берман и автор книжек по физике на иврит Г. Рабинович в свою очередь получили раз­решение на издание другого органа русско-еврейской печати — «Русский Еврей». В отличие от «Рассвета», возникшего по об­щественной инициативе, — «Русский Еврей» был в редакцион­ном и литературном отношении плохо оснащен. Впоследствии секретарем редакции был приглашен А. Кауфман, единствен­ной крупной писательской силой журнала был Леванда, про­живавший в Вильне и лишь частично руководивший редакци­ей, а к концу 1880-го года редакцию перенял д-р Л. О. Кантор (1849—1915). Но это было уже позже, а на первых порах Бер­ман и Рабинович, за отсутствием редакторов и журналистов, пригласили выпускать журнал... Рачковского,[75] который взял эту должность несомненно с ведома Департамента Полиции, — и в течение года редактировал журнал «Русский Еврей» вместе с приглашенным другим агентом охраны, выкрестом П. Палетелем. В этих условиях говорить сколько-нибудь серьезно о направлении «Русского Еврея» довольно трудно. Правда, он был несколько более национально настроен, чем «Рассвет», но это объяснялось прежде всего тем, что в нем участвовали люди, получившие большее религиозно-традиционное воспитание, чем люди «Рассвета». В дальнейшем, благодаря активному участию сына Л. Бермана, Василия Бермана, одного из первых палестинофилов в кружках петербургской молодежи, нацио­нальная струна в «Русском Еврее» звучала все более отчетли­во. Сам В. Л. Берман (1862—1896), поэт и публицист, скончал­ся в молодом возрасте, не оставив значительного следа в рус­ско-еврейской печати.

«Рассвет», рассматривая себя, как орган печати еврейской интеллигенции, в яркой статье формулировал свои задачи. Эта программная статья «Рассвета», написанная М. И. Кулишером, на первых порах давала весьма отчетливое представление о ха­рактере нового русско-еврейского издания:

Отдельные сотрудники «Рассвета», даже столь влиятельные, как И. Г. Оршанский, вносили свою ноту в журнал, продолжая отстаивать позицию одесского «Дня» о пользе и разумности ас­симиляции. «Только в ассимилировании с народами, среди ко­торых евреи живут, — их спасение, — обобщал свою излюблен­ную идею Оршанский. — В усвоении чужих нравов, чужого об­раза жизни, в усвоении воззрений, выработанных другими куль­турными народами, в приноровлении к условиям жизни других народов заключается их задача». Но, в сущности, руководители «Рассвета» уже не верили в истину ассимиляции. Приобщение к русской культуре, пропаганда гражданственности в русском ев­рействе уже для них не упирались в перспективу растворения еврейской интеллигенции в русской среде, не означали «слия­ния» с русским народом. Порой ощупью, эмпирически, без обоб­щений, без теоретического осмысливания, в «Рассвете» все больше давал себя чувствовать контакт с народной жизнью, с потребностями массы, на своих не определившихся и смутных еще путях тянущейся к новым формам жизни, самодеятельнос­ти, самопомощи. Как совершенно справедливо говорит о «Рас­свете» С. Цинберг, «теоретически отстаивая ассимиляционную точку зрения, «Рассвет», сам того не сознавая, шел по пути, ве­дущему не к ассимиляции, а к пробуждению национального са­мосознания. «Рассвет» обращается не к внешнему миру, — ис­ключительно к еврейству, к еврейской интеллигенции». «Рас­свет» видит свою задачу в том, чтобы быть «будильником само­сознания и самоуважения в единоверцах». Мы «говорим не о ком ином, как о массе еврейской, о ее нуждах и потребностях» ... «Еврей до тех пор, пока он остается евреем, не может разорвать живой связи со своим народом, не греша перед историей, перед жизнью, перед собой, наконец». «Очнитесь! Подумайте только: три миллиона евреев — и так мало, так страшно мало деятель­ных интеллигентных людей!..»

Этот ярко выраженный национальный уклон особенно го­рячо прозвучал в связи с вышедшим из тех же собраний и ве­черинок 1879 года проектом создания Ремесленного Фонда, впоследствии развившегося в ОРТ, связанным с именем же­лезнодорожного короля С. С. Полякова. Ремесленный Фонд, имевший в виду широко и конструктивно поставить помощь еврейским земледельцам и ремесленникам, стал в 1879-80 гг. средоточием и надежд и упований еврейской интеллигенции и приобрел широкую популярность в еврейской провинции. Как известно, в течение нескольких месяцев сборы в пользу Ремес­ленного Фонда охватили до 12 тысяч евреев в 400-х с лишком пунктах черты оседлости и привлекли широкие симпатии представителей всех слоев населения от интеллигенции до ку­печества, от ремесленников до раввинов. «Рассвет», а также второй орган русско-еврейской печати «Русский Еврей», — на этой работе выпрямивший и свою литературную физиономию и нашедший свое национальное лицо, — оба поставили себя на службу задачам экономической самопомощи, которые выдви­нулись в первую очередь в связи с Ремесленным Фондом. Рус­ско-еврейская печать облеклась в плоть и кровь, когда связала себя с практическим делом и стала выполнять общественную функцию.

[72] См. «История еврейской печати». Любопытно, что Л. Пинскер, асси­миляторски настроенный в период редактирования «Сиона», прославил­ся впоследствии после погромов своей «Автоэмансипацией» — ярким па­лестинофильским призывом. Его «Автоэмансипация» вышла анонимно по-немецки в 1882 г. и была переведена на русский язык А. Волынским, тогда палестинофилом.

[73] Александр Цедербаум и сын его Иосиф Цедербаум были близки с Игнатьевым (последний — со времени пребывания графа русским по­слом в Константинополе).

[74] А. Кауфман в своих цитированных воспоминаниях воспроизводит слова Игнатьева, сказанные одному еврейскому деятелю в связи с эми­грацией евреев из России: — «Евреи от нас не уйдут. Вот и выселивши­еся в Палестину и Америку распевают, как говорят, «Вниз по матушке, по Волге». В Палестине нам евреи сослужат еще большую службу, по­могут нам добыть ключи от гроба Господня» ...

[75] Дальнейшая карьера Рачковского известна: с 1885 г. по 1902 г. он заведовал в Париже иностранной агентурой, а с 1902 г. был вице-ди­ректором Департамента полиции.