– И почему же, разреши узнать?
– Слушай, это все не мое: слава, шоу-бизнес, я… Я простой трудяга, это было какое-то ослепление, ошибка, но теперь я прощен, голос вернулся, и…
– Ах, ты прощен? – Пак подошел ближе, и я начал помешивать лук на сковородке, чтобы на него не смотреть. – Я-то думал, это я трус! Ты создан для сцены, козел, и ты мне рассказываешь, что собираешься заниматься вот этим?! – Он обвел презрительным жестом кухню, поля за окном и ящики в углу.
– Это не я создан для сцены, – яростно ответил я и бросил лопаточку: лук сгорит, да и ладно. – А голос, которого не существует.
– Не ври! Ты собирался вернуть свой голос и выступать на концерте! Что, я не прав? Ты чокнутый, а это именно то, что нам нужно. Все, садись в машину, а то я силой тебя потащу.
– Стой. – Я попятился. Ну все, теперь лук точно сгорел. – Я не могу.
Пак в мгновение ока преодолел разделявшее нас расстояние и выключил плиту – похоже, его раздражало даже шкварчание лука.
– Ну конечно, ты же у нас из этих тихих фанов, которым легче годами лежать в жалкой квартирке и пялиться на постер с кумирами, чем выйти из дома и что-то сделать наконец! – Он схватил со стойки остаток луковицы и швырнул в меня. Она едва задела мое плечо и шлепнулась на пол. – Твоя мама говорит, у тебя даже друзей нет!
– Когда она тебе это сказала?
– В один из тех вечеров, когда я к ней приезжал, – злобно ответил Пак. – Ты торчишь тут три недели, ей что, одной было все это переживать? Я попросил ее тебя не дергать. – Он скривил губы. – Всё, Хён, долги выплачены. Ты серьезно остаешься тут? Тогда удачи. Расти чертовы томаты, мне плевать.
Он надел свои очки с зеркальными стеклами, за которыми не разглядеть глаз, и пошел к двери.
– Эй, – выдохнул я прежде, чем сообразил, что собираюсь сказать. – Я… Я просто не хочу опять становиться таким.
Пак развернулся, будто только и ждал, когда я его остановлю.
– Вообще не понимаю, о чем ты.
– Я всегда жил честно! – отчаянно крикнул я. – А без этого кто я вообще? Не хочу снова стать… как ты там говорил? Аллигатором. Я не такой.
– Хён. – Пак подошел вплотную, глядя на меня непрозрачными стеклами очков. – Ты никогда не узнаешь, какой ты, если всю жизнь будешь прятаться. Сорри, что влезу со своим грешным мнением в твою идеальную картину мира, но мне бы хотелось… – Голос у него вдруг сорвался, но тут же опять подернулся ледяной коркой. – Мне бы хотелось, чтобы на свете было побольше праведников, которые, вместо того чтобы рассказывать, какие они безупречные, просто приходили на помощь тем, кому нужны. Не стыдили бы людей за грехи и верили, что во всем этом… – Он вяло обвел рукой комнату. – Есть какой-то смысл.
Ну и кто бы устоял перед такой речью?
– Неважно, что голос фальшивый, – отрывисто закончил Пак. – Сделаешь его настоящим. Ты нужен фанатам, группе и…
И тут в дверь заглянул Ын Джи – похоже, хотел спросить, где там обед.
– Проваливайте! – рявкнул Пак, и Ын Джи удивленно скрылся.
Пак проводил его взглядом:
– Чтоб ты знал, я работаю над собой и стараюсь меньше беситься.
– Круто получается, – тихо сказал я и с удивлением понял, что по настоящему Паку скучал больше, чем по его идеальной версии. – Продюсер меня не примет.
– Ой, заткнись. Такие мелочи тебя никогда не останавливали.
Я постоял, глядя на сгоревший лук. Потом стащил фартук и бросил на стойку.
Ын Джи стоял во дворе, разглядывая роскошную тачку Пака.
– Извините, что наорал, – сказал Пак. – Перенервничал.
А я сказал:
– Простите, что уезжаю без предупреждения. Денег не надо.
Ын Джи неожиданно улыбнулся: