На этаже была всего одна дверь, к ней вел коридор, увешанный картинами. Я даже потрогал одну: не плакат, реально написана красками. С ума сойти! Пак прошел мимо картин, даже не взглянув, и начал звонить в дверь, ни на секунду не убирая палец с кнопки звонка.
Дверь распахнулась, и одетый в спортивный костюм Линхо выпалил: «Эй! Вы кто вообще? Я друга жду! – Потом он перевел взгляд на меня и удивленно охнул. – Хён?! Заходи. Умоляю, скажи, что к тебе вернулся голос. А это что, твой приятель?»
Стоп. Если Линхо не узнал Пака, получается, что…
– Ты тоже видишь его настоящим? – выдохнул я.
Линхо присмотрелся к Паку:
– Не знаю я твоего дружка, пусть или заходит, или в машине ждет. Сейчас еще Пак придет, если в лифте не застрял.
Пак сложил на груди руки. Очки он так и не снял, но даже так я увидел, как он напрягся: челюсти сжались, ноздри вздрогнули.
– Линхо, это я. Не спрашивай, долгая история.
Линхо ошарашенно уставился на него:
– Ты не Пак.
– Ну, может, еще раз подумаешь?
– Голос вроде похож… По росту – Пак, стрижка как у Пака, но вот лицо у тебя, приятель, прямо скажем, не тот уровень.
Пак снял очки. Линхо моргнул. Потом заморгал чаще.
– Пак?! – хрипло спросил он. – Что за фигня?
Вместо ответа Пак протиснулся в квартиру.
– Он тебя тоже видит?! – выдохнул я, бросаясь вслед за Паком. – Ты нашел Лиса?
– Позже поговорим, – отмахнулся он.
От мыслей о том, что сделал Пак, меня отвлекали интерьеры, через которые мы шли: такие квартиры показывают в журналах про дизайн, но я не думал, что они в самом деле существуют. Везде какие-то инсталляции, странные светильники, в гостиной – гигантская пластиковая статуя Микки-Мауса и диван в виде огромного ананаса.
Линхо упал на диван, утонув в нем, и бросил на ковер джойстик от приставки.
– То, что ты наконец отыскал нашего молчуна, не значит, что продюсер с распростертыми объятиями примет нас обратно. Сам видел, как он психанул, – сказал Линхо, разглядывая Пака.
– «Наконец»? – переспросил я, и Линхо закатил глаза, раскинув руки по спинке своего ананасного дивана.
– Парни, давайте-ка синхронизируемся. Нас всех выпихнули по домам, и я уже третью неделю играю в гонки, Пак искал тебя, проверяя по хештегу с твоим именем, не видел ли тебя кто-нибудь из фанатов. Откуда я это знаю? Он меня просил помочь, как будто считал, что мне есть дело, куда ты провалился. Теперь ты, Хён. Где ты так отвратительно загорел, на море лечился?
– Выращивал томаты, – вздохнул я, решив, что отныне буду говорить только правду и хоть так удержусь на праведном пути.
– Надеюсь, это шутка. Ладно, петь можешь или тебе пока нельзя?
Я пропел пару строчек. Линхо тихо застонал:
– У меня к тебе ненависть с первого звука. Зря ты, конечно, с нами связался – мы неудачники номер один корейской эстрады, надо было тебе сольную карьеру строить.
– А Джо чем занят? – спросил Пак, опускаясь в дизайнерское кресло, похожее на груду мягких серых камней.
Я садиться не стал – все утро в этой одежде на томатном поле работал, не хватало еще усыпать землей какой-нибудь крутой стул за миллион вон.
– Пару раз я ему звонил, а он то в спортзале, то в кафе. Голос подозрительно довольный. Ладно, Пак, чего пришел?
– Хочу вернуть «Тэянг» в игру. – Пак посмотрел на нас, и я поежился: все-таки глаза у него остались те же, и взгляд тот же самый, ради которого я снова и снова отматывал клип назад. – Да, я знаю, все от нас отвернулись, но…