– Его такси внизу, – с удовольствием сообщил продюсер.
Значит, он вызвал машину еще до того, как зашел ко мне. Я надеялся, что мне позволят попрощаться с остальными парнями и с Бао, но продюсер под руку выволок меня на улицу, вывел за калитку и сунул в такси. Пак все это время шел рядом, злой и растерянный, и я улыбнулся ему самой теплой, подбадривающей улыбкой, какой мог.
Я ничего не мог сказать, но надеялся, что он поймет мой взгляд: «Прости, что так получилось, и спасибо за все».
В последнее время я потерял счет дням и удивился, как быстро стемнело, пока мы выезжали из Сеула. Лето перевалило за половину, на часах было всего восемь часов, а солнце уже таяло за высотками. Шофер со скучающим видом вел машину и на меня вообще не смотрел. Я вытащил телефон и, чтобы было не так грустно, включил свой любимый клип «Тэянг» – тот самый, где Пак долго смотрит в камеру. Но…
Идеальные танцы Линхо, бодрый рэп Джо, прекрасное пение Кибома и даже взгляд Пака, которого я снова видел красивым, – все это казалось теперь ненастоящим. Я уныло выключил клип, не досмотрев, и уставился в окно, за которым сгущалась ночь.
Жизнь на ферме оказалась скучной, простой и вполне терпимой. Мне выделили матрас в помещении для работников, и весь день мы поливали, удобряли, собирали и паковали в коробки томаты разных цветов. Остальные работники были мужчинами средних лет с загорелыми лицами. Им не было дела, кто я такой: бывший заключенный, поп-звезда или скрываюсь от бандитов. Какое-то время меня веселила мысль, что жизнь вернула меня к овощам, – не резать, так выращивать, – но скоро и эта блистательная шуточка мне приелась.
Я снова мог чувствовать радость, просто поводов для нее было маловато: я не мог издать ни звука, а когда зашел в интернет проверить, как дела у «Тэянг», узнал, что концерт отменили «из-за внезапной болезни нового участника». Больше всего меня удивило, что фанаты всерьез оплакивали мое исчезновение: аккаунт «Тэянг» постил обращения взволнованных девушек и женщин, которые скучали по моим эфирам, желали мне здоровья и переживали за будущее группы. Линхо, Пак и Джо на всех новых записях выглядели подавленными и вялыми – словом, соцсети «Тэянг» накрыла волна печали, причиной которой был я. Это так меня расстроило, что я перестал заглядывать в новости и переписывался по телефону только с мамой. Сказал ей, что я пока не в городе, но все наладится, и каждый день посылал ей милые смайлики, чтобы она знала: я в порядке.
Вы, наверное, думаете: «Что он за слабак, почему так легко сдался?» Но я-то знаю почему. Случившееся было мне наказанием. Я заключил сделку с оборотнем, лгал, был самолюбивым и гордым – короче, вполне заслужил случившееся.
Поэтому в свободное время я в основном молился об отпущении грехов. Коллеги называли меня «тот тихий религиозный парень». Я с ними подружился, хоть и ни слова им не сказал. Зато я улыбался их шуткам, смотрел с ними спорт по телевизору, пару раз готовил блюда по рецептам своего босса и никогда не отказывался взять на себя лишнюю работу. Пак сказал, что я бы и на Марсе не пропал, и я честно старался не пропасть на томатной ферме.
Сколько дней прошло, понятия не имею – кажется, вечность. Однажды у меня заболело горло, и я решил, что простудился из-за контраста между жарищей на улице и кондиционированным воздухом в помещении, но на следующее утро, невероятно меня удивив, прорезался голос.
– Ын Джи, – пробормотал я, встретив начальника смены в коридоре. – Ты меня тоже слышишь или это глюк?
– Ты разговариваешь! Ты что, всегда мог?!
– Нет, я был болен, – промямлил я, только сейчас сообразив, что никак не объяснил другим работникам свое присутствие здесь, а начальницу, которая знает продюсера, ни разу не видел.
– Поздравляю! – искренне сказал Ын Джи и хлопнул меня по плечу. – Идем, там отгрузка.
Кажется, грехи мне все же простили – а может, власть Лиса была не бесконечна и срок его наказания истек. Впрочем, я так привык молчать, что голосом особо не воспользовался, разве что маме позвонил.
Через пару дней после этого я был на кухне и самозабвенно резал овощи – собирался приготовить на всех лапшу с курицей (и томатами, которые у нас тут были вездесущи). Полуденный свет оглушительно обрушивался на меня через окно, кондиционер не справлялся, раскаленная сковорода подбавляла жара, я постоянно вытирал лоб и не сразу заметил: дверь открыта, и на пороге стоит Пак.
Узнал я его в ту же секунду, хоть он и был:
а) некрасивым, как в наши дни в учебном центре;
б) в очках-авиаторах, закрывающих половину лица;
в) абсолютно неуместен на нашей простецкой кухне.
– Как ты ужасно выглядишь, – лениво сказал он, снимая очки. Да, эти опухшие глаза определенно не отретушированы магией Лиса. – Отбелить кожу от такого загара будет та еще работенка.
Одет он был так, будто заскочил сюда по пути на показ дорогого бренда: идеально сидящие брюки, рубашка, легкий светлый пиджак, которому лучше не оказываться поблизости от моей готовки и томатного сока.
– Почему я вижу тебя нормальным?
– Смотрите, кто заговорил! – Пак с деланым потрясением прижал к груди руку. – А мы-то думали, ты позвонишь, когда снова сможешь петь.
– Не могу я петь. – Я пожал плечами и отправил лук на сковородку, зачем-то делая вид, что совершенно не рад его видеть, хотя сердце так и колотилось.
– А ты пробовал? Ты… Подожди, ты понял, что можешь говорить, но ни разу не попробовал петь?! Ты вообще Ли Син Хён или тебя подменили на томатного мутанта?
Я скептически глянул на него и попытался пропеть строчку из «Не влюбляйся». И подскочил – голос звучал фантастически. Дар Лиса вернулся, а я не заметил, потому что, действительно, даже не попробовал петь.
– Чудненько, – раздраженно ответил Пак. Как я скучал по тому, что все на свете его злит! – Собирайся, поехали. Надеюсь, тебе в подарок дадут немного томатов, я на диете.
– Никуда я не поеду.
Пак посмотрел на меня так, будто я его оскорбил.