Первое кругосветное путешествие на велосипеде: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Желанный золотой шар все еще оставался без владельца, когда однажды перед воротами дворца султана появился, требуя аудиенции, старец потрепанного вида, словно из долгого паломничества, и несущий на своих плечах огромный глиняный кувшин. Султан любезно принял престарелого паломника и спросил его, что он может для него сделать.

О, султан, да продлит Аллах твои годы вечно! - воскликнул старик, - ибо ваше Императорское Высочество любим и прославляется во всей империи за многочисленные добродетели, но больше всего за известную любовь к справедливости.

Inshallah! - ответил монарх, с благоговением.

Пусть это порадует Ваше Императорское Величество, - продолжил старик, привлекая внимание монарха к кувшину, - Превосходнейший Отец Вашего Высочества - пусть его кости покоятся с миром!, одолжил у моего отца этот кувшин, полный золотых монет, при условии, что Ваше Величество должно отдать столько же обратно мне.

Абсурд, невозможно! - воскликнул удивленный султан, увидев огромный кувшин. Если эта история правдива, - серьезно продолжил паломник, - заплати долг твоего отца! Если это, как ты говоришь, невозможно, я справедливо выиграл золотой шар. И султан сразу же наградил его призом.

В прохладе вечера мы едем верхом через виноградники и сады с желтыми ягодами в загородную резиденцию мистера Биннса, место, которое раньше принадлежало старому паше, настоящей Синей Бороде, который построил дом и разместил окна своего гарема, в такие тесные решетки, и в таком положении, что не позволяло увидеть из окна даже мимолетный проблеск прохожего на дороге в сотне ярдов от дома.

Он посадил деревья и сады, установил мраморные дорогие фонтаны. Окружил всё стеной, и купил трех красивых молодых жен. Старому турку наивно казалось, что он создал для себя земной рай. Но в то время как любовь смеется над смертными, также - эти три игривых дамы смеялись над решетчатыми окнами и вместе ломали головы как бы получить возможность наблюдать за прохожими через окна гарема.

Им больше нечего было делать, и они целый день ломали головы и строили планы как бы лишить спокойствия и душевного равновесия своего, дурно с ними обращающегося, мужа. Однажды, загорая в саду, он обнаружил, что им удалось отделить часть решетки от окна, и они завели привычку высовывать головы - ужасное открытие.

В праведном гневе от этого вопиющего непослушания, он схватил толстую палку и пытался отыскать в их аппартаментах, искусно вынутую решетку и столкнуться с общим отрицанием того, что он видел своими собственными глазами. Это не помешало ему наказать всех троих. Но, со временем, эти три женщины смогли устроить ему такую жизнь, что она была похожа на что угодно, только не на рай, который он хотел для себя создать. Одновременно, его настигли финансовые проблемы. Он умер, не прожив и года в своем рукотворном раю.

Я думаю, что мораль в этой истории найдет каждый, кто захочет ее проанализировать. Г-н Биннс говорит, что старый мусульманин был также заядлым ненавистником неверных, и что старый пень наверное перевернулся бы в гробу, если бы знал, что семья христиан теперь фактически занимает дом, который он построил, с таким внимательным отношением к исламской идеи материального рая с деревьями и фонтанами и черноглазыми гуриями.

Во вторник, около десяти часов утра, в Ангоре происходит больше волнений, чем в любое другое время. Я бреду по узким улочкам к назначенной отправной точке, которая находится на начале полумильного отрезка прекрасного уровня шоссе, прямо за окраинами города, засыпанными надгробными плитами. Мистер Биннс со мной, и отряд zaptieh занят оживленной работой по защите нас от толпы людей, преследующих нас. Они специально вооружены по этому случаю длинными хлыстами, которыми они безжалостно стелят вокруг себя, видимо, слишком обрадованные возможностью заставить пыль взлететь над плечами этих бравых воинов, поскольку напор толпы вызывает их волнение. Время и место начала провозглашены Вали и стали широко известны, и около трех тысяч человек уже собрались, когда мы прибыли. Среди них видно доброе лицо Сулеймана Эффенди, который в своем качестве мэра рано встал и прибыл с силой zaptiehs для поддержания порядка и с небольшим количеством друзей. Вот, также наш скромный друг - армянский пастор, непреодолимая привлекательность грешного велосипеда временно преодолела его презрение к помпам и тщеславию светских показов.

"Англичане всегда пунктуальны!" говорит Сулейман Эффенди, глядя на часы. Посоветовавшись друг с другом, мы убедились, что пришли точно к минуте. Человек по имени Мустафа, кузнец, который приобрел завидную репутацию благодаря красивым подковам, которые он делает, теперь представляет себя и просит подойти, чтобы исследовать механизм велосипеда. Среди офицеров, стоящих рядом, возникает вопрос: сможет ли Мустафа сделать такой же. Сам Мустафа думает, что может, при условии, что у него всегда будет под рукой моя копия.

«Да, - предлагает практично настроенный Сулейман Эффенди, - да, Мустафа, у тебя может быть достаточно много marifet, чтобы сделать такой же, но когда ты его закончишь, у кого из нас будет достаточно marifet, чтобы ездить на нем?»

«Правда, Эффенди, - торжественно соглашается другой, - мы должны были бы вернуть англичанина, чтобы он поехал на нем для нас, после того, как Мустафа это сделает».

Мэр теперь просит меня проехать по дороге один или два раза, чтобы успокоить шум толпы, пока не прибудет Вали.

Толпа вдоль дороги огромна, и на соседнем холме, откуда открывается вид на действо, стоят несколько повозок с женщинами, женами и родственницами чиновников.

Мэр снисходительно относится к своим людям, позволяя им проходить по проезжей части, просто приказывая zaptih держать мою дорогу сквозь нарастающую толпу свободной.

Находясь на демонстрационном участке, в окончании второго оборота, прибывает Вали в государственном снаряжении и в сопровождении довольно внушительного отряда телохранителей - конных zaptih. Их командир - красивый черкес с военной выправкой в живописном военном костюме Кавказа. Губернатор, сразу же приказывает своим всадникам полностью убрать людей с дороги - приказ, который легче отдать, чем выполнить. После обычного обмена приветствиями я быстро сажусь в седло и катаюсь по очень широкому гладкому шоссе между двумя компактными группами восхищенных туземцев. Волнение накаляется, и люди хлопают в ладоши и одобрительно кричат во время представления, в то время как всадники быстро скачут туда-сюда, чтобы не дать им вторгнуться на дорогу после того, как я проехал, и не мешать взгляду губернатора. После пары кругов, я спешился у кареты Вали. Сердечные прощания, взаимные пожелания удачи со всех сторон, и я уезжаю. Проезжая на скорости около десяти миль в час, среди шумных похвал, по крайней мере, четырех тысяч человек, которые наблюдают за моей удаляющейся фигурой, пока я не исчезну за перегибом холма. В дальнем конце основной толпы разместилась «нерегулярная конница» на лошадях, мулах и ослах. Среди последних я замечаю нашего гениального друга, вчерашнего безрукого юнца, которого я теперь осчастливил кивком признания вчерашнего мимолетного знакомства с ним.

В течение нескольких миль путь продолжается по довольно гладкой и непростой дороге, ведя меня через область невысоких покрытых виноградниками холмов, но очень скоро я подъезжаю к недавно проложенной дороге, упомянутой Вали. После чего, как и в случае с настоящей любовью, моё стремительное движение редко идет гладко в течение длительного времени, хотя ослиные тропы, пригодные для верховой езды, иногда проходят параллельно с проложенной фиктивной chemin de fer. Миля за милей я теперь еду и еду поочередно то по ослиным тропинкам, то вдоль искусственной трассы, которая могла бы быть предприятием, достойным европейского государства. Поверхность дороги либо гравийная, либо из битого камня, и хорошо округленная для самодренажа. Она проложена по горам, через ручьи построены деревянные мосты с мощными скальными опорами. Единственно чего не хватает, так это транспортных средств, которые бы использовали её. А если транспорта нет, то, казалось бы, было бы ненужным и излишним расходовать труд людей на то, чтобы проложить такую дорогу через страну, большая часть которой пригодна лишь для выпаса коз и буйволов. Помимо полдюжины экипажей в Ангоре и нескольких легких правительственных postaya araba - новшество для конной перевозки почты, недавно появившееся в результате улучшенных дорог и совершающих еженедельные поездки между такими пунктами, как Ангора, Йозгат, и Токат - единственными транспортными средствами в стране являются тележки запряженные буйволами более крупных фермеров, грубые самодельные арабы с деревянными колесами, чей адский скрип слышен за милю, и на которых редко удаляются от дома, предпочитая им вьючных ослов и пешеходные тропы при поездке в город с продуктами. Возможно, со временем транспортное движение может появиться в результате подходящих дорог, но туземцы не спешат внедрять новые улучшения. Примерно через два часа от Ангоры я прохожу через болотистый нагорный бассейн с несколькими небольшими озерами, а затем выхожу в гораздо менее гористую местность, минуя несколько грязных деревень, жители которых являются темнокожими людьми - туркменскими беженцами. Я думаю, - которые гораздо меньше обращают внимания на свою личную чистоту, чем деревенские жители к западу от Ангоры. Их грязные лачуги, казалось бы, указывают на последнюю степень бедности, но многочисленные стада коз и стада пасущихся буйволов, по-видимому, рассказывают несколько иную историю.

Женщины и дети, кажется, в основном заняты производством плиток из tezek (большие плоские лепешки из навоза буйвола, смешанные с измельченной соломкой, которые «лепят» на наружные стены для просушки; это дает очень хорошее топливо, как «buffalo chips» на американском западе), и складыванием его на кровле, с предусмотрительным предвидением приближающейся зимы.

Как только тьма начинает сгущаться, я подъезжаю к одному из этих бесперспективных населенных пунктов, которые, кажется, сейчас свойственны местности и не характерны для какой-либо конкретной нации, поскольку тот, к которому я прихожу, является чисто турецкой деревней. После обычных предварительных экзаменов по пантомиме и традиционого bin, bin меня ведут на просторную плоскую крышу, объединенную общим покрытием нескольких жилищ и конюшен.

Эта крыша такая же гладкая и твердая, как и местное гумно, и, зная из недавнего опыта, надежный способ покорения сердец этих милых и добрых деревенских жителей, я поднимаюсь и сразу же завоевываю их всеобщее восхищение и аплодисменты, катаясь несколько кругов по крыше. Я получаю ужин из жареных яиц и yaort (молока, сквашенного сычужным ферментом), ем его на крыше дома, в окружении всего населения деревни, на этой и прилегающих крышах, которые с огромным любопытством наблюдают за каждым моим движением. Аудитория, которая оказывает мне внимание - самая грубая. Среди них не более полудюжины прилично одетых людей, и двое из них - всадники, просто оставшиеся на ночь, как и я. У всех ужасно блошиная внешность, которая ничего хорошего не предвещает для ночного отдыха.

Также, здесь я впервые знакомлюсь с особым видом хлеба, который я сразу же оцениваю как самый отвратительный из многих сортов, с которыми меня знакомят мои постоянно меняющиеся впечатления, и который, наполовину бессознательно, я мысленно прозвал - «промокашка ekmek» - неуместное название, чтобы донести суть до цивилизованного ума. Но, если лист промокательной бумаги будет пшеничного цвета, круглым по форме и диаметром около двух футов, будет очень похоже. Можно предположить, что этот специфический вид хлеба является естественным результатом огромного дефицита топлива: горстки tezek, под большой тонкой железной сковородой, достаточной для выпечки многих листов этого хлеба. Сначала, когда я начинаю его есть, это чем-то похоже на козла из трущоб, жующего политический плакат, если бы у него — не у политического плаката, а у козла из трущоб — была бы пара рук. Это диковинное представление создает немалое веселье среди настороженных зрителей, которые сразу же приучают меня к тому, чтобы съесть его по-турецки, то есть свернуть его, как свиток бумаги, и откусывать кусочки с конца.

Впоследствии я нахожу эту особую разновидность ekmek довольно удобной, когда сидишь вокруг общей чаши с yaort с дюжиной туземцев, вместо того, чтобы брать в свою очередь деревянную ложку, которую обычно используют для этого, я собрал кусочки тонкого хлеба в маленькие ложки без ручек и, опуская вyaort, съедаю его вместе с совком. Помимо того, что я избавил себя от использования одной и той же жирной ложки, общей с дюжиной туземцев, ни один из которых не был слишком брезгливым в плане личной чистоты, это дало мне заметное преимущество - погружаться в блюдо так часто, как я захочу, вместо того, чтобы ждать по кругу своей очереди на владение деревянной ложкой.

Хотя они являются турками-оттоманами, женщины из этих небольших деревень, кажется, мало усердствуют, что бы прикрывать свои лица. Между собой они составляют как бы одно большое семейное собрание, а незнакомца здесь редко можно увидеть. Эти простодушные и немного смущенные в своем поведении перед незнакомцем женщины, сидят своим кружком, слушая разговор между мной и мужчинами. Это довольно любопытный разговор, даже если не считать его пантомимического и односложного характера, поскольку я сейчас нахожусь среди странных людей - людей, живущих в этом богом забытом месте, в чьих неискушенных умах бродят странные, фантастические мысли. Один из приезжих всадников, вдумчивый молодой человек, судя по внешности и растительности над верхней губой, ему чуть за двадцать, объявляет, что он также находится на пути к Йозгату. Внимательно выслушав мои объяснения о том, как велосипедист поднимается в гору и преодолевает участки плохой дороги, он торжественно спрашивает, может ли велосипедист ускориться на горном склоне, если кто-то последует за ним, и время от времени станет подгонять его кнутом, подобно езде на лошади. Затем он производит «убеждение» кнутом из сыромятной кожи и осмеливается сказать, что, если он последует за мной по пути к Йозгату и аккуратно коснется меня этим всякий раз, когда мы подойдем к горе или песчаной дороге, не будет никакой необходимости трудиться в пути. Затем он, с невинной простотой ребенка, спрашивает, если он проведет свой эксперимент, не разозлюсь ли я и не пристрелю ли его.

Другой временный жилец выглядит более склонен к теоретизированию и основываясь на его собственных пантомимических способностях и моих ограниченных знаниях турецкого языка, пытается выяснить разницу между katch lira велосипеда в розничной торговле и katch lira его производства. Из объема умственного труда, который он растрачивает, чтобы приобрести эту конкретную информацию, я понимаю, что его творческий ум манит ни что иное, как дикие видения обретения быстрого состояния, основав велосипедную фабрику в Ангоре. Сами жители деревни, кажется, оценивают меня главным образом с точки зрения их собственных специфических представлений о природе чувств англичанина к русским. Мое выступление на крыше воодушевило их и повлияло на их интерес к дальнейшему развлечению. Указывая на неуклюжего молчаливого человека, который является одним из немногих, достойно одетых, они обвиняют его в том, что он является русским, и тогда все взгляды устремлены на меня, как будто они ожидают, что я поднимусь с гневом и устрою воинственную демонстрацию против него. Однако мое скрытое расположение к этому человеку не позволяет мне столь театрализованное разбирательство, и я ограничиваюсь тем, что делаю вид, что попал в их ловушку, бросаю скрытые взгляды подозрительности на предполагаемого ненавистного подданного царя и шепчу вопросы моим ближайшим соседям о природе его появления на турецкой территории. Во время этой интересной комедии «публика» в лохмотьях радостно трясется в подавленном веселье. Тогда сам молчаливый индивид - который до сих пор сохранил свое природное самообладание - становится беспокойным под ненавистным обвинением в том, что он московец, и, как следствие, из-за моих предполагаемых воинственных настроений по отношению к нему, в конце концов, отказывается от той роли, которую ему назначила компания и разражается бурным смехом. В этот счастливый поворот настроения я принимаю вид сильного облегчения, жму руку молчаливого человека и, одолжив феску, провозглашаю себя турком, акт, который справедливо «обрушивает дом».

Таким образом, вечер проходит весело до десяти часов, когда люди начинают медленно расходиться по крышам своих домов, все население спит на крышах домов без крыши над головой, за исключением звездного свода - арочного купола великой мечети вселенной, так часто украшенный бледно-желтым, в форме полумесяца, символом их религии.

Несколько семей занимают крышу, которая была театром вечерних общественных мероприятий, и теперь мужчины укладывают меня на удобную кушетку, состоящую из нескольких одеял, один из приезжих, вдумчиво предупреждая меня, чтобы я положил свои мокасины под подушку, так как они были объектом почти всеобщей алчности в течение вечера. Как только я удобно устроился, в непосредственной близости от меня, вспыхивает словесная перепалка, и какая-то старуха решительно бросается на мое покрывало с целью насильственного захвата. Но ее хватают и бесцеремонно отталкивают люди, которые назначили мне мою постель. Похоже, что, создавая самостоятельно и бескорыстно мой личный комфорт, они, не потрудились получить согласия владелицы и присвоили мне использование кровати старушки, оставив ее без оной. Довольно естественно что такая обида вызвала ее бурное негодование. После этого неприятного инцидента, я, конечно же, немедленно освобождаю спорную собственность и, с истинной западной галантностью, выставляю себя на стороне законного владельца, неся свой велосипед и другие пожитки в соседний угол. После чего между спорщиками вскоре достигнут компромисс, благодаря которому для меня приготовлена еще одна кровать, а пожилая дама торжествующе овладевает своею. Таким образом, устанавливается прочный мир и спокойствие, и несколько семей, арендующих нашу крышу, уютно засыпают. Ночь тихая и спокойная, и ничего не слышно, кроме царапанья, царапанья, царапанья моих ближайших соседей. Это - не царапанье, но тишина - не длится долго, поскольку здесь принято собирать каждую ночь всех четвероногих, которыми владеет деревня, и позволять им занимать промежутки между домами, в то время как люди занимают крыши, орда сторожевых собак зорко следит и охраняет всех. Часто, когда деревня занимает наклонную поверхность, верхний край крыши практически является продолжением твердой почвы, или, в лучшем случае, между ними есть только один шаг. Разумеется, козлам разрешено бродить, куда бы они ни пожелали, и в равной степени, разумеется, они злоупотребляют своими привилегиями, предпочитая крыши кровли и беспрестанно бродят среди спящих. Там, где крыша находится слишком близко к земле, возводится временная преграда, чтобы предотвратить вторжение ищущих приключений буйволов. Как только люди успокоились, несколько козлов быстро вторглись на крышу, и принялись за их обычную ночную прогулку среди простертых тел их владельцев, и далее, потворствуя их хорошо известным козлиным склонностям, за покусывание края крыши. (Они, конечно, предпочли бы квадратную еду лоскутного одеяла, но с самого раннего детства их учили, что посягательство на постельное белье принесет суровое наказание.) Буйвол иногда торжественно высказывается, продолжительным «м-у-о-о». Время от времени ребенок начинает плакать в своем детском неодобрении блох. Среди собак случаются частые шумные ссоры. Неудивительно, что в этих условиях нужно тщательно добиваться расположения богини сна.

Около полуночи какой-то человек в нескольких ярдах от моего дивана начинает страшно стонать, как будто от сильной боли - вероятно, от боли в животе, мысленно заключаю я. Хотя этот поспешный вывод не может не быть следствием внутреннего сознания того, что я лучше всего имею средства для лечения этого конкретного недуга, чем какого-либо другого. Я склонен думать, что это та же самая древняя старушка, которая вытеснила меня из ее владений два часа назад. Я лежу, так далеко от царства бессознательного в тот момент, когда я вроде должен спать, ожидая каждую минуту, что она предстает передо мной, прося меня вылечить ее, ибо неизбежный вопрос hakim был поднят вчера вечером. Однако она не подходит. Возможно, обратиться ко мне сейчас, в час бедствия, ей не позволяет совесть за то, что в момент гнева она так грубо присвоила мое покрывало. Эти люди рано вставали. Женщины еще до рассвета доят коз и буйволов, а мужчины уходят на поля для сбора урожая и на гумно. Я также лучше себя чувствую, если выезжаю еще до рассвета, намереваясь добраться до следующей деревни до завтрака.