Первое кругосветное путешествие на велосипеде: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Из курдского лагеря мой маршрут ведет по низкому горному отрогу, легкими уклонами и извилистой, непригодной для верховой езды тропой, ведущей вниз в долину восточного ответвления Делиджиырмак. Дорога улучшается, когда я въезжаю в долину, и в полдень меня удивляет и восхищает другой лагерь курдов, где я остаюсь пару часов в знак уважения к силам полуденного солнца. Никто не сомневается в том, чтобы принять гостеприимство курдских кочевников, поскольку они являются самыми богатыми людьми в стране, их стада покрывают холмы во многих местах, они, как правило, довольно хорошо одеты, чище в приготовлении пищи, чем жители деревни, и гостеприимны до крайности. Как и все мы, однако, они имеют свои недостатки, а также свои достоинства. Они рождаются любителями легкой наживы, и в нерешенные времена, когда турецкое правительство вдруг вынуждено ослабить свой контроль над ними, они не в состоянии обуздать свои грабительские инстинкты и могут создать весьма ощутимые проблемы. Они по-прежнему сохраняют гостеприимство, но, сделав путешественника своим гостем на ночь и позволив ему уйти со всем, что у него есть, они перехватят его на дороге и ограбят.

У них есть некоторые нежелательные привычки, даже в эти мирные времена, которые яснее проявляются, лишь стоит достигнуть их собственного Курдистана, где у нас, несомненно, есть лучшие возможности их критиковать. Какими бы ни были их недостатки или достоинства, я покидаю этот лагерь, надеясь, что окончание дня может найти меня гостем другого шейха на ночь. Через час после выхода из этого лагеря, я прохожу через виноградники, из которых выбегают люди с таким количеством винограда, которое накормит дюжину людей. Дорога легко проходима, и я спешу, чтобы избавить их от беспокойства. Воистину, может показаться, что меня преследует карающее правосудие за всевозможные злые мысли и нетерпеливые замечания, связанные с моим голодным опытом раннего утра, когда я задавался вопросом, когда же я смогу хоть что-то съесть. Сегодня днем я обнаружил, что кручу педали решительно, чтобы не быть захваченным этим.

Днем жарко настолько, что едва можно дышать. Маленькая долина оканчивается бесплодными красными холмами, на которые яростно светит солнце. Чтобы подняться на них мне пришлось совершить довольно трудоемкое восхождение. Поднявшись, я вышел на нагорное лавовое плато, где единственная растительность - засохшие на солнце сорняки и чертополох. Здесь стадо верблюдов с удовольствием жует сухую колючую траву. С удовольствием, которое видно за милю. Из случайных наблюдений на маршруте я склонен думать, что верблюд недалек от козла по извращенности аппетита. Верблюд будет беспокойно бродить по зеленому влажному сочному газону, осматривая свое окружение в поисках гигантских чертополохов, засушенных сорняков, жестких, щетинистых верблюжьих колючек и, в конце концов, самой неприятной растительности вообще. Конечно, «корабль пустыни» никогда не опускается до такой полной порочности, чтобы жаждать старых резиновых калош и цирковых плакатов, но, если им позволят в течение нескольких поколений добывать пищу у людей, я думаю, что они в конечном итоге переродятся в позорную козу. Выражение крайнего удивления, которое появляется на угловатой морде верблюдов, пасущихся около обочины, на мой взгляд, является одним из самых смешных представлений, которые можно себе представить. Oни кажется достаточно умны, чтобы распознать в велосипедисте и его железном коне что-то необъяснимое и чуждое их стране. Стоило преодолеть несколько миль подъема, чтобы увидеть комический эффект, который производит их робкий взгляд, смехотворно не подходящий для их размера и общей неуклюжести их внешнего вида.

Солнце близится к закату, когда, поднимаясь по гряде, возвышающейся над другой долиной, я с удовлетворением вижу, что она занята несколькими курдскими лагерями, и скопления их черных палаток являются заметной особенностью ландшафта.

Имея хорошую перспективу гостеприимных ночлегов передо мной и отсутствие заметных признаков дороги, я направляюсь через всю местность к одному из лагерей, который, кажется, ближе всего ко мне. Я был уже в миле от моей цели, когда я заметил у подножия горы примерно на половине расстояния справа от меня большое белое двухэтажное здание, самое претенциозное сооружение, по многим причинам, которое я видел с тех пор как покинул Ангору.

Мое любопытство, конечно, пробуждается относительно его вероятного назначения. Это похоже на кусочек цивилизации, который каким-то необъяснимым образом нашел свой путь в регион, где нет других человеческих жилищ, кроме шатров диких племен, и я сразу же направляю свои колеса туда. Оказывается, это каменно-соляная шахта или карьер, который снабжает весь регион на десятки километров вокруг солью, а каменная соль является единственным видом, доступным в стране. Именно из этой шахты шел тот ослиный караван, от которого я впервые получил хлеб этим утром. Здесь меня приглашают остаться на ночь. Мне предложили сытный ужин с меню, включающим вареную баранину и огурцами на десерт. Менеджеры и работники карьера делают свои огурцы со вкусом, протирая кончик кусочком каменной соли каждый раз, когда его отрезают или кусают, при этом каждый человек получает для этого небольшой нужный кусочек. Соль продается на шахте, и владельцы транспортных средств в виде вьючных животных зарабатывают деньги, покупая ее здесь по шесть para за oke и продавая ее с прибылью в отдаленных городах.

Два молодых человека, кажется, несут ответственность за ведение бизнеса. Один из них необычайно любопытен, он даже хочет попытаться вскрыть конверт с рекомендательным письмом отцу мистера Тифтичхоглу в Йозгате и прочитать его из чистого любопытства, чтобы увидеть, что он пишет. И он предлагает мне лиру за мои часы Уотербери, несмотря на то, что их циферблат выходит за рамки его турецкого понимания.

Громкий, уверенный тон, которым тикают Уотербери, очень благоприятно воздействует на туземцев, и тот факт, что они не открываются сзади, как другие часы, создает впечатление, что это часы, которые никогда не заводятся и не выходят из строя и весьма отличаются от тех, которые они носят, так как их любопытство заставляет их всегда дурачиться с делами. Американские часы можно найти по всей Малой Азии, они снабжены восточными циферблатами, и нет никаких сомнений в том, что Уотербери с его резонансным тактом, если он подобным образом подготовлен, найдет здесь готовый рынок.

Другая часть управленческого персонала — это другой образец человека, особенно азиатского турка: меланхоличный, созерцательного человека, который тратит почти весь вечер, рассматривая в безмолвном удивлении меня и велосипед, время от времени выражая свою полную неспособность понять, как такие вещи могут быть, качая головой и произнося своеобразное удивление. Он слышал, как я упомянул, что прибыл из Стамбула, что в некоторой степени его удовлетворяет. Ибо, как настоящий турок, он верит, что в Стамбуле происходят все самые чудесные вещи. Похоже, мысль, что велосипед был сделан не там, и изначально я приехал откуда-то еще, не входит в его понимание мироздания. Простое знание, что я прибыл из Стамбула ему достаточно. Что касается велосипеда - это просто еще одно чудо Стамбула, еще одно доказательство того, что земной рай мусульманского мира на Босфоре - это все, во что его учили верить. Иногда, когда созерцательный молодой человек отходит от мечтательных сфер собственного воображения и от общества своих сокровенных мыслей, достаточно далеко, что готов сделать замечание, он спрашивает меня что-либо о Стамбуле. Но, естественно, молчаливый и уходящий в мысли, и, кроме того, не имеющий другой возможности к разговору, кроме пантомимического языка, он предпочитает делать свои выводы в тишине.

Однако ему удается объяснить мне, что он намерен вскоре отправиться в путешествие, чтобы лично увидеть Стамбул. Как и многие другие турки с бесплодных холмов, он мечтает посетить османскую столицу: он будет читать из Корана под славным мозаичным куполом Святой Софии, побродит по этому чуду Востока, побывает на Стамбульском базаре; часами будет смотреть на несравненные красоты Босфора, покатается на одном из пароходов, увидит железную дорогу, трамвай, дворцы султана и судоходство, и вернется на родные холмы, полностью убежденные в том, что во всем мире нет другого места, которое можно было бы сравнить с Стамбулом. Нет такого места, полного чудес. Нет такого прекрасного места. И будет удивляться, может ли даже земля kara ghuz kiz, исламский рай, быть более прекрасной. Созерцательный молодой человек высокий и стройный, с большими мечтательными черными глазами, опушённой верхней губой, меланхоличным выражением лица и одет в длинное платье с набивным рисунком из аккуратных пунктирных узоров, собранную на талии поясом.

Любознательный компаньон стелет мне удобную кровать из стеганых одеял на диване в большой комнате, в которой также расположились несколько торговцев солью, оставшихся на ночь и из которой открыты входы в собственные покои персонала. Через несколько минут, как они удалились в свои комнаты, созерцательный человек появляется тихим шагом и презрительно глядя на моё окружение, как вещей, так и людей, собирает мои вещи и велит мне перенести велосипед и всё остальное в его комнату. Там я нахожу, что он уже приготовил для моего приема довольно пушистую кушетку, поместив на нее, среди прочих удобных и полезных вещей, волчьи шкуры. Он посчитал, что тут я найду комфорт более подходящий для моей значимой персоны, как личности недавно из Стамбула. Он смотрит на велосипед, качает головой, а затем гасит свет.

С восходом солнца на следующее утро я обнаруживаю, что еду на восток от соляного карьера по тропе, по которой ходят соляные караваны до Йозгарда. Дорога некоторое расстояние ведет вниз по травянистой долине, покрытой стаями нескольких курдских лагерей. Дикие пастухи скачут со всех сторон через долину ко мне. Их нецивилизованная одежда и длинные мечи делают их похожими на свирепую банду головорезов, несущихся в атаку, а не на мирных пастухов. До сих пор ни кто не казался мне каким бы то ни было образом склонным меня атаковать. Я почти пожелал что в кого-нибудь всё таки вселится немного дьявола, ради того, чтобы оживить обстановку и сделать мой рассказ более волнующим. Однако, хоть я и был готов к чему угодно, мне всё-таки нечего рассказать, кроме историй о том, как ко мне везде относятся с величайшим вниманием, и большую часть времени даже ласкают. Я встречал вооруженных людей, вдали от каких-либо жилищ, чья внешность соответствовала нашей самой свирепой концепции bashi bazouk. Просто из нежелания беспокоиться и, возможно, на время спешиться, в ответ на любопытные расспросы, я отмахнулся властными жестами, чтобы уйти. Я был свидетелем действительно бесцеремонных поступков более одного раза, но я ни при каких обстоятельствах не признал их виновными в чем-то худшем, чем бросать алчные взгляды на мои пожитки. Но есть явная грубость и агрессивность в поведения людей, раздраженных необходимостью сдерживать себя и свои естественные разбойничьи инстинкты, об эти пастухи курды, с которыми я сталкиваюсь сегодня утром, создают довольно разительный контраст с почти детская непосредственностью и всеобщим уважением ко мне жителей деревень. Не требуется тщательных усилий, чтобы выяснить, что ничто не может быть более неприятным для них, чем положение дел, при котором им приходится остановиться и не ограбить меня, забрав всё, чем я владею. Некоторые из них приказывают мне сделать обходной путь, чтобы я не приближался слишком близко к их стаду овец, и их общее поведение похоже на стремление втянуть меня в ссору, которая дала бы им возможность ограбить мне. Продолжая придерживаться ровного курса, задумываясь о бессмысленности их существования и задаваясь вопросом, правомерно ли в случае нападения использовать мой Смит & Вессон для защиты моего имущества или как мне советовали в Константинополе, не оказывая никакого сопротивления и верить в то, что смогу вернуть все через органы власти, я, наконец, выхожу с их территории. Их поведение просто подтверждает то, что я ранее понял относительно их характера. Что, хотя они неизменно будут оказывать гостеприимность незнакомцу, посещающему их лагеря, с ними нужно обращаться довольно «осторожно», подобно ненадежным взрывчатым веществам, когда они встречаются на дороге, чтобы предотвратить неприятные последствия. Проходя через низкий, болотистый район, населенный торжественно выглядящими аистами и квакающими лягушками, я встречаю молодого шейха и его личных помощников, возвращающихся с утренней соколиной охоты, любимого своего занятия. Они несут своих соколов на маленьких присадах, скрепленных с ногой крошечной цепочкой. Я пытаюсь попросить их показать полет, но по тем или иным причинам они отказываются. Османский турок сделал бы это не задумываясь. Вскоре я прибываю в другой лагерь курдов, преодолеваю в брод ручей, чтобы добраться до их палаток, потому что я еще не позавтракал и прекрасно знаю, что никакой лучшей возможности его получить не будет. Войдя в ближайшую палатку, я не спешу требовать угощения, зная достаточно хорошо, что будет готовиться блюдо с кучей пиллау, и что гостеприимные курды будут расценивать его как самую естественную вещь в мире. Пиллау состоит из риса, баранины и зеленых трав и подается в большом оловянном блюде. Вместе с листами хлебом и миской превосходного айрана, он ставится на массивный оловянный поднос, который, возможно, принадлежал племени на протяжении веков. Эти палатки разделены на несколько отсеков. Один конец - помещение, где мужчины собираются днем, а молодые люди спят по ночам и где гостей принимают и развлекают. центральное пространство — место, где готовят пищу и женщины занимаются ремеслом, остальные - женские и семейные спальные места. Каждое отделение отделено подвесной ковровой перегородкой. Легкие переносные заграждения из маленьких вертикально стоящих ивовых палочек, тесно связанных друг с другом, защищают центральный отсек от полчищ собак, жадно обнюхивающих лагерь, а небольшие «курятники» из того же материала, как правило, строятся внутри в качестве дополнительной защиты для мисок с молоком, маслом, сыром и приготовленной едой. Они также получают птицу от жителей деревни, которую они держат взаперти аналогичным образом, пока несчастные заключенные не встретят свою судьбу в курином пиллау. Вместительное покрытие поверх всего - прочно сплетенный материал из козьей шерсти черного или дымчато-коричневого цвета. В богатом племени шатер их шейха часто представляет собой просторную постройку размером двадцать пять на сто футов, в котором, помимо прочего, есть конюшня и сено для лошадей шейха зимой. Мой завтрак приносят из кулинарного отдела молодая женщина самой яркой внешности, определенно не ниже шести футов ростом. Она стройная, упругая, прямая, как стрела. множество темно-рыжих волос увенчивается маленьким тюрбаном голубого цвета. Ее цвет лица более светлый, чем обычно у курдских женщины, а ее черты - характерные черты красавицы; глаза карие и блестящие, и, если бы в них была бы хоть чуточка обычной нежности, картина была бы идеальной, Но эти глаза совсем не нежные, они скорее похожи на дико глядящие сферы глаз недавно посаженной в клетку пантеры, дикой кошки. Глаза, которые, несомненно, станут зелеными и светящимися в темноте.

Другие женщины приходят посмотреть на незнакомца, собираюсь вокруг и смотрю на меня, пока я ем, всеми своими глазами - и какими глазами. Я никогда прежде не видел такого количества "глаз диких животных". Нет, даже в зоопарке. Многие из них - великолепные типы женственности во всех остальных отношениях, высокие, царственные и прекрасные; но глаза - о, эти дикие, тигриные глаза. Путешественники рассказывали странные, очень странные истории о группах этих курдских женщин с дикими глазами, которые рыскали и захватывали их на дорогах через Курдистан и подвергали их варварскому обращению. Я улыбался, и считал их просто «рассказами путешественников». Но, этим утром, я вижу достаточно ясно, что в рассказах нет ничего невероятного, ибо из дюжины пар женских глаз, не сияет ни один луч нежности: эти женщины способны на все, на что способны тигрицы, вне всякого сомнения.

Почти первый вопрос, который задают люди из этих лагерей, - воюют ли англичане и московцы. они либо слышали о нынешнем (летом 1885 г.) кризисе по вопросу о границе с Афганистаном, либо они воображают, что англичане и русские все время ведут своего рода беспорядочную войну. Когда я говорю им, что Московия - fenna (плохая), они неизменно выражают свое одобрение чувствам, охотно обращая внимание друг друга на мое выражение лица. Удивительно, с какой совершенной верой и уверенностью эти грубые соплеменники принимают любое заявление, которое я сообщаю, и как охотно они, кажется, основываются на простых утверждениях фактов, которые известны каждому школьнику в христианском мире. Я развлекаю их своей картой, показывающей им положение Стамбула, Мекки, Эрзерума и городов в их собственном Курдистане, которые они радостно узнают, когда я называю их по имени. Они глубоко впечатлены «степенью моих знаний», а некоторые из наиболее глубоко впечатленные наклоняются и благоговейно целуют Стамбула и Мекку, когда я их показываю. Во время такого приятного времяприпровождения, в палатку приходит пожилой шейх, и тотчас же начинает устраивать своим подданным разнос из-за меня. Кажется, что они были виновны в нарушении прерогативы шейха, в том, чтобы развлекать меня самим, вместо того, чтобы отвести меня в его личную палатку. После того, как шейх всех отчитал не стесняясь в выражениях, он сердито приказывает нескольким молодым мужчинам сразу же пойти вон. Виновные - некоторые из них могли бы легко перебросить старика через плечо - инстинктивно подчиняются. Но они уходят со скоростью улитки, опустив виновато головы, но, бормоча гневные рычания, которые полностью предают их не прирученный, непреклонный характер.

После двухчасового путешествия по дороге среди постоянно меняющихся склонов холмистой местности, я выехал в плодородную долину, изобилующую деревнями, пшеничными полями, фруктовыми садами и бахчами.

В эти дни я вынужден время от времени превращаться в прачку. Останавливаясь у первого же небольшого ручья в этой долине, я приступаю к столь обременительным обязанностям, а на берегу разворачивается представление для заинтересованной и интересной аудитории. Два злобных - выглядящих клептоманьяками, пастуха, почти не имеющие одежды, присматриваются к моей одежде, высыхающей в кустах, с томительной жадностью. Вряд ли необходимо добавлять, что я смотрю на них с таким же интересом, как и они на меня. Ибо, хотя мне жаль, что их гардероб так скуден, у меня нет ничего, что я мог бы я мог пожертвовать из своей одежды. Сеть ирригационных канав, многие из которых переполнены, затрудняют движение по этой долине на велосипеде, и около полудня я добираюсь до большой деревни, на подъезде к которой я и велосипед замазаны грязью, после пересечения участка, где три дюйма пыль, это нормальное состояние дороги.

Здесь я получаю легкий воздушный ужин, из хлеба и винограда, который приправлен интересом и единодушным беспокойством всего населения. Чтобы заставить замолчать их шумную назойливость и немного успокоить, я прилагаю отчаянные усилия пытаясь прокатиться по невозможной для катания поверхности, и пожинаю заслуженную награду за то, что позволил нарушить свою невозмутимость, я падаю и слегка выгибаю руль.

Пока я ем под пристальными взглядами удивленной, комментирующей толпы, почтительно одетый человек протискивается сквозь плотную массу людей вокруг меня и объявляет, что сражался при Осман-паше в Плевне. Какое это имеет отношение ко мне, является загадкой. Но сам человек и каждый турок патриотического возраста в толпе, очевидно, ожидают, что я продемонстрирую свое одобрение. Поэтому, не зная, что еще делать, я сердечно пожимаю человеку руку и скромно сообщаю своей внимательно слушающей аудитории, что Осман-паша и я - братья, что Осман уступил только тогда, когда подавляющее число москвичей доказало, что это его kismet сделать это. И что русским никогда не будет позволено оккупировать Константинополь. Утверждение которое я делаю, воспринимается вероятно, этой простой аудиторией с чувством, как будто они унаследовали некую новую идею национальной жизни. Во всяком случае, они кажутся весьма удовлетворенными тем, что я говорю.

После этого люди, кажется, находят материал для бесконечного развлечения между собой, противопоставляя marifet велосипеда с marifet их скрипящих арб, которых, кажется, довольно много в этой долине. Они используются главным образом для сбора урожая. Грубо изготовленные, используются и изнашиваются в этих горных долинах, не выезжая за пределы холмов, которые окружают их со всех сторон. Из этих деревень люди начинают проявлять тревожную склонность следовать за мной на некотором расстоянии на ослах.

Этому нежелательному признаку их характера, конечно, легко противостоит короткий рывок, где возможен набор скорости, но это душераздирающая вещь - идти милю по непроезжей дороге, в компании с двадцатью назойливыми katir-jee, их крошечные ослы наполняют воздух удушающим облаком пыли. Во всем мире нет ничего, что могло бы так эффективно покорить гордый, надменный дух велосипедиста или так быстро и полностью погасить его последний мерцающий луч достоинства. Это одно из удовольствий езды на велосипеде по стране, где люди после наводнения катались на ослах и верблюдах.

В нескольких милях от деревни я встречаю еще одного кандидата на лечение. На этот раз это женщина из веселой компании наездников на ослах, едущих из Йозгата к соляным шахтам. Они смеются, поют и в остальном развлекаются по образу вечеринки в Новой Англии. По ее словам, болезнь женщины - это «fenna ghuz», что, по-видимому, является термином, используемым для обозначения воспаления глаза, а также «сглаза»; но, конечно, не будучи ghuz hakim, я ничего не могу сделать, кроме как выразить свое сочувствие. Плодородная долина постепенно сжимается в узкое скалистое ущелье, ведущее в холмистую местность, и в пять часов я достигаю Йозгата, города с населением в тридцать тысяч человек, расположенного в низине среди гор, которые едва ли могут называться долиной. За три с половиной дня я проехал сто тридцать миль от Ангоры.

Все в Йозгате знают Юванаки Эффенди Тифтичхоглу, которому я принес рекомендательное письмо. И вскоре после того, как я добрался до города, я, в качестве почетного гостя, удобно расположился на мягком диванчике в большой приемной этого достойного старого джентльмена, в то время как полдюжины слуг почти опрокидывают друг друга в своем стремлении подать мне кофе, вишнер, сигареты и т. д. Кажется, они полны решимости интерпретировать малейшее движение моей руки или головы в некое желание, которое я и сам не могу объяснить, и, воображая таким образом, они постоянно подпрыгивают передо мной со всевозможными удивительными вещами. Тевфик Бей, генеральный управляющий Eegie (компания, обладающая монополией на торговлю табаком в Турции, за которую они платят правительству фиксированную сумму в год), также является гостем гостеприимного особняка Эффенди Тифтичхоглу и сразу же отправляет посланника к его агенту, г-ну Дж.О.Тчетчайну, жизнерадостному греку, который говорит по-английски довольно свободно. После приезда этого джентльмена мы вскоре пришли к более совершенному пониманию друг друга, и очень приятный вечер был проведен в церемониальном приеме толп посетителей, в которых я действительно, похож на монарха на утреннем выходе, кроме того, что это вечер вместо утра.

Открытая дверь сохраняется для всех, а свита моего хозяина и обслуживающий персонал заняты тем, что подают кофе направо и налево. Даже попрошайкам в лохмотьях позволено проникнуть в приемную, выпить чашку кофе и с любопытством взглянуть на англичанина и его чудесную арбу, слава о которой разлетелась как лесной пожар по всему городу. Сам мой хозяин довольно сильно занят возвращением саламов более выдающимся посетителям, помимо того, что следит за слугами, помогая им справиться с задачей раздачи кофе способом, удовлетворяющим его либеральным представлениям о гостеприимстве. Но он руководит всем с чувством легкого достоинства, которое приятно наблюдать. Улица перед резиденцией Тифтичхоглу на следующее утро кишит людьми. В данных обстоятельствах больше невозможно вести открытую жизнь. Входные ворота должны быть заперты, и никому не разрешено входить, кроме привилегированных лиц. В полдень Каймакан и несколько чиновников представились и попросили меня поддержать их, проехав по ровному отрезку дороги напротив муниципального конака. Поскольку я намерен оставаться здесь сегодня, я не ставлю никаких возражений и сопровождаю их немедленно. Толпа становится дико взволнованной, когда видит, как я появляюсь на велосипеде в компании с Каймаканом и его сотрудниками, потому что они знают, что их любопытство, вероятно, скоро будет удовлетворено. Это не простая задача, пересечь улицы, потому что, как во всех восточных городах они узкие и теперь забиты людьми. Снова и снова Каймакан вынужден дополнять усилия недостаточной силы zaptieh своим авторитетным голосом, чтобы сдержать волнение и дикие крики «Bin bacalem! Bin bacalem». (Поезжай, чтобы мы могли видеть - новшество в bin, bin, которое проявилось после пересечения долины Кизилырмак), которые возбуждаются, постепенно вырастая в громкий рев толпы.

Шум оглушительный, и задолго до того, как мы достигаем места, Каймакан раскаивается, что вытащил меня. Что касается меня, я, конечно, раскаиваюсь в том, что вышел, и у меня есть еще более веские причины для этого, потому что мне еще нужно будет вернуться в дом Эффенди Тифтичхоглу. Самое большее, что может сделать недостаточный отряд присутствующих zaptieh, когда мы прибываем напротив muncipal konak, - это удержать толпу от продвижения вперед и не дать им сокрушить меня и велосипед.

Они пытаются держать узкий проход через бурлящее море людей, блокирующих улицу, чтобы я поехал вниз. Но в десяти ярдах впереди переулок заканчивается массой коронованных фесками голов. Под впечатлением, что на велосипед можно сесть на скоку, как на лошадь, Каймакан просит меня сесть, сказав, что, когда люди увидят меня верхом и готовы к старту, они сами уступят дорогу. Видя полную бесполезность попыток объяснения в существующих условиях, среди вызывающего крика «Bin bacalem! Bin bacalem» я сажусь и медленно кручу педали по изогнутой «трещине» в плотной массе людей, которую zaptieh сумели создать неистовой поркой направо и налево передо мной. Получая, в конце концов, больше открытого места и гладкую дорогу, я уезжаю от толпы, и Каймакан посылает одного быстроногого zaptieh за мной, с инструкциями, чтобы проводить меня обратно в Тифтджиоглу окольным путем, так чтобы избежать возвращения через толпу.

Однако сброд не так легко обмануть и стряхнуть, как думает Каймакан. Проскальзывая по различным коротким путям, им удается перехватить нас, и, как будто факт, что они обнаружили и настигли нас в попытке ускользнуть от них, оправдывает их свободу действий, их «Bin bacalem!» теперь превращается во властный крик властного большинства, настроенного на то, чтобы делать все, что им заблагорассудится. Это худшая толпа, которую я когда-либо видел в путешествии. Волнение накаляется, и их крики «Bin bacalem!» несомненно, можно услышать за мили.

Мы окружены облаками пыли, поднятыми множеством ног, жаркое солнце свирепо смотрит на нас, бедный zaptieh, в тяжелых верхних сапогах и совершенно новой униформе, достаточно тяжелой даже для зимы, работает из всех сил, чтобы защитить велосипед, пока, с потом и пылью, его лицо не покрылось пятнами, как татуировкой у жителя островов Южного моря. Не в состоянии продолжить, мы стоим на месте и просто занимаемся тем, что защищаем велосипед от столкновения и беседуем с толпой. Но единственный ответ, которое мы получаем в ответ на все, что мы говорим, это «Bin bacalem».

Один или два свирепых, буйных молодых человека рядом с нами, ободренные нашей очевидной беспомощностью, настойчиво лапают велосипед. После того, как меня несколько раз оттолкнули, один из них даже начинает угрожающе относиться ко мне, когда я в очередной раз отбрасывал его отвратительную руку.

В таких обстоятельствах карательное правосудие, быстрое и впечатляющее, является единственным правильным курсом. Оставив на мгновение велосипед на zaptieh, в отсутствие палки, я чувствую себя в праве преподать виновнику короткий урок в благородном искусстве самообороны, первый урок бокса, когда-либо проводимым в Йозгате.