Первое кругосветное путешествие на велосипеде: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Дорога, по которой они ведут меня, - это еще одна из тех древних каменных дорог, которые пересекают этот участок Малой Азии во всех направлениях.

Этот и несколько других, с которыми мне довелось столкнуться, имеют ширину около трех футов и, очевидно, были построены для военных целей более предприимчивыми людьми, которые оккупировали Константинополь и соседнюю страну для облегчения передвижения армии до того, как турки построили свои узких каменные пути потому что, во время дождей естественная почва здесь почти непроходима. Эти каменные дороги, вероятно, были построены во время византийской оккупации. Довольно гладкие тропы мулов ведут вдоль этой реликвии покойного величия и энергии, и теплое солнце высушило поверхность, я сажусь в седло и удаляюсь от удивленной толпы. Через четыре мили я достигаю подножья перевала Карасу. С этого места я могу наблюдать маленький караван, который медленно пробираться вниз по горе. Животные иногда полностью прячутся за скалами, поскольку они следуют за извилистыми поворотами тропы вниз по крутому склону, который, как думал старый турок этим утром, должен заставить меня задохнуться. Небольшой ручей под названием Карасу, или черная вода, танцует в скалистом русле неподалеку. Пока я снимаю свою обувь, чтобы форсировать ее, ко мне присоединяются несколько пастухов, которые пасут стада знаменитых ангорских коз и своеобразных курдючных овец, которые пасутся на соседних холмах. Эти благородные пастухи не перегружены одеждой, их нагота почти не прикрыта. Но они носят длинные мечи и старые кремневые кавалерийские пистолеты с раструбом, которые придают им свирепый вид, что странным образом расходится с их мирным занятием. Они собираются завязать знакомство со мной с того, что не впечатляет меня и не располагает к благосклонности к ним. Они критически осматривают мою одежду от шлема до мокасины, задумчиво разглядывают мои различные вещи, постукивают по моему кожаному чехлу и зажимают задний тюк, чтобы попытаться выяснить характер его содержимого. Я понял из их замечаний по поводу «пара» (термин, используемый в общем смысле для денег, а также для маленькой монеты с таким названием), по тому, как они рассматривают кожаный чехол с жадным взглядом, что они склонны к мнению что оно содержит деньги, и невозможно сказать, какое невероятное богатство их неискушенный ум связывает с предполагаемым сундуком с сокровищами европейца, который ездит на серебряной «арабе». Очевидно, эти парни никогда не слышали о десятой заповеди. Или, услышав об этом, они не стали читать, отмечать, изучать и внутренне усваивать ее для облагораживания своей нравственности. Лучи алчность исходят от каждой черты их лиц и каждого движения их рук. Видя это, я стараюсь избавить их от моральных оков их мрачных мыслей, указав на прекрасный механизм моей машины. Я верчу педали и показываю, насколько совершенны подшипники заднего колеса. Я сжимаю резиновую шину, чтобы показать им, что это не железо и не дерево, и обращаю их внимание на тормоз, полностью ожидая, что это, как обычно отвлечет их, наполнит их признательностью и восхищением и заставит забыть обо всем, что касается моего багажа и одежды.

Но эти парни, кажется, отличаются от тех своих соотечественников, которых я оставил, еще совсем недавно. Мои другие достоинства интересуют их гораздо больше, чем колесо, и один из них, после задумчивого взгляда на мокасины, возможно, более симпатичной пары, чем он когда-либо видел, с сожалением указывает на свои грубые сандалии из стянутой узловатыми ремнями из шкуры и бросает взгляд на своего товарища, которые говорят гораздо красноречивее, чем слова: «Какой позор, что такие милые мокасины должны украшать ноги неверного франка (общее прозвище европейцев) - пепел на его голову - в то время как истинный последователь Пророка, как я, должен ходи почти босиком!»

Нет сомнений в том, что эти благородные пастухи склонны к естественным наклонностям, и, поскольку у меня нет ржавого меча и артиллерийского пистолета семнадцатого века они, несомненно, думают, что я безоружен. У меня складывается впечатление, они, по крайней мере, пытаются напугать меня, чтобы я подарил им мокасины и, возможно, несколько других вещей. В невинности своей неискушенной натуры они не заметили компактного маленького оружия, лежащего под моим плащом, которое так же превосходит все их вооружение, как современная канонерская лодка с деревянный челн прошлого века.

Каковы бы ни были их намерения, однако, они обречены никогда не исполняться, поскольку их внимание теперь привлекает караван, чей подход предвосхищается звоном тысячи колокольчиков.

Следующие два часа заставляют меня заняться трудоемкой задачей - подняться по узкой тропинке вверх по каменистому горному склону, по которому, конечно, никогда проезжали колесные машины. В некоторых местах едва ли могут пройти вьючные животные между массивами камней, а в других, тропа это всего лишь узкий выступ между вертикальной скалой и отвесной пропастью. Самые крутые участки ведут по грубым каменным лестницам проложенным ногами вьючных животных, которые трудятся над этим проходом так же, как они трудились до открытия Америки и до сих пор. На протяжении сотен ярдов я вынужден толкать велосипед вперед, задним колесо наверх, хорошо известным способом подъема по лестнице. Взбираясь по довольно неудобному месту, я встречаю одинокого арабского юношу, ведущего его лошадь под уздечку, и приближаюсь к серьезной аварии. Именно на крутом повороте я встретил этого смуглого юношу лицом к лицу, и внезапное появление того, что он и лошадь посчитали существом из гораздо более отдаленной сферы, чем наша западная половина, так напугал их обоих, что я ожидал каждую минуту, увидеть, как они падают в пропасть. Успокоив мальчика, произнеся одно или два слова по-турецки и увидев невозможность либо обойти его, либо того, чтобы его лошадь развернулась, я оборачиваюсь и отступаю на небольшое расстояние туда, где больше места.Он еще не совсем уверен в моем земном происхождении. Он слишком напуган, чтобы говорить, и заметно дрожит, когда проходит мимо меня, приветствуя меня взглядом смешанного страха и подозрения, и то же время, делая смелые, но очень болезненные попытки отразить любые злые помыслы. Я мог бы поразмышлять о его жалкой примирительной улыбке, но она еще долго будет преследовать мою память. Хотя я надеюсь, благодаря большому количеству впечатлений, всё-таки избежать атаки ночных кошмаров.

Это худшее восхождение на гору, которое я делал на велосипеде; весь путь через Скалистые горы не было ничего, что хотя бы приближалось к этому переходу по крутизне. Хотя пешком или на лошади это, конечно, не было бы настолько сложным. На полпути, навстречу мне, плывет низко нависающие облака, окутывающие гору туманом и вызывающие неприятную морось, которая едва ли улучшит ситуацию.

В пяти милях от подножия перевала и в трех часах от Гейве я добираюсь до небольшой postaya-khan (почтовой станции) , занятой одним полицейским и станционным смотрителем, где я останавливаюсь на полчаса и прошу полицейского сварить мне чашку кофе, чувствуя необходимость, немного отдохнуть после жестких рывков в течение последних двух часов.

Кофе - это единственный напиток, который здесь можно получить, и, хотя погода выглядит совсем не благоприятно, я двигаюсь вперед к обычной придорожной хане, о которой мне говорят, что она на расстоянии часа - уроженцы Малой Азии ничего не знают о милях или километрах, но считают расстояние от точки к точке по количеству часов, которое обычно требуется чтобы добраться туда верхом.

Достигнув этой ханы в три часа дня, я прошу что-нибудь, чтобы утолить голод, и тут же сталкиваюсь с буханкой черного хлеба, тяжело тяжелого, и мне дают предварительно взглянуть в большую банку рассыпчатого белого вещества, столь же злобного пахучего, как тяжел хлеб, и я думаю, что владелец ожидает, что я буду считать это сыром.

Этот местный продукт, по-видимому, ценится здесь людьми пропорционально его прогорклости, и воспринимается ими более чем с любовью, когда он достигает той степени прогорклости и запаха, что выгнало бы бы европейца, за исключением, возможно, лимбурийцев, из дома. Эти два деликатеса и неизбежные крошечные чашки черного горького кофе составляют все съедобные продукты, которые дает хана, поэтому, видя отсутствие какой-либо альтернативы, я заказываю хлеб и кофе.

Хозяин, будучи добрым человеком, и думая, возможно, что ограниченные средства не позволяют мне воспользоваться таким предметом роскоши, как вещество в глиняной банке, в доброте его сердца по отношению к одинокому незнакомцу, берет небольшую порцию немытой рукой, кладет ее в миску с водой и немного помешивает ее, сливает воду сквозь пальцы и ставит ее передо мной.

Во время этой восхитительной трапезы прибывает караван мулов. Караванщики, семь грубо выглядящих турков, останавливаются, чтобы закупить ячменя для корма своих животных, поставка которых, кажется, является главным делом khan-jee (хозяина ханы). Как только эти люди высадились и выяснили, как пользоваться велосипедом, я нахожусь в затруднительном положении из-за обычной необходимости ездить для их развлечения. Разумнее просить человека летать, чем ездить на велосипеде где-нибудь рядом с ханой, но в невинности своих сердец и в тупости своего восточного понимания они думают иначе.

Они расценивают мои возражения как результат извращенного и противоречивого нрава, а моё объяснение «mimkin deyil» - только как беспочвенное оправдание, рожденное моим нежеланием подчиняться. Один старик, осмотрев велосипед, на мгновение задумчиво смотрит на меня, а затем выходит с юмористическим блеском в глазах, игриво тыкает меня в ребра и издает особый шум ртом: «к-у-и-и-к» в попытке привести меня в доброе настроение и выполнить их пожелания. В дополнение к этому, коварный старый обманщик, думая таким образом, что воздействует на мое тщеславие, называет меня "Паша Эффенди". Считая это продолжением их уговоров, я даю тот же ответ. Тогда один из молодых людей хладнокровно выступает за применение силы, чтобы заставить меня показать им свое мастерство в «арабе».

Насколько я могу интерпретировать, аргумент этого смелого мечтателя таков: «Вот, нас семеро, Эффенди только один. Мы хорошие мусульмане - мир с нами, он - всего лишь европеец - пепел на голове - давайте сделаем чтобы он бен».

Глава 12. Через страну Ангорской козы.

Другие члены караванной компании, одинаково страстно желая увидеть представление и, без сомнения, думая, что я совершенно неразумный человек, не одобряют предложение молодого человека. и khan-jee сурово делает ему выговор за то, что он говорил о применении силы и обращаясь к остальным, он складывает указательные пальцы вместе и говорит что-то о франках, мусульманах, турках и ингилисах. Это означает, что даже если мы франки и мусульмане, нам не мешают быть в то же время союзниками и братьями. От ханы восхождение более плавное, хотя местами грязное и неприятное из-за моросящего дождя, который все еще идет, и около 4 часов вечера я прибываю на вершину. Спуск более ровный и короче чем западный склон, но еще более крутой. Дорожное покрытие представляет собой густую голубую глину, в которой караваны протоптали тропы так глубоко, что в некоторых местах мул полностью скрыт от глаз. В этих глубоких траншейных тропах нет места, чтобы животные могли разойтись друг с другом, и где бы они ни встречались, единственно возможный план - отступить поднимающимся животным, пока не будет достигнуто более широкое место. Таким образом, не существует большой опасности того, что большие караваны попадут в эти «ловушки для неосторожных», поскольку каждый может услышать подход другого и принять меры предосторожности. Но одинокие всадники и небольшие отряды могут иногда оказаться вынужденными уступить плюс-минус любому в глубине этих странных торговых путей.

Это довольно неловкая задача спуститься с велосипедом, так как большую часть пути тропа даже не достаточно широка, чтобы допустить обычное катание, и я должен принять ту же тактику при спуске, что и при подъеме в гору, с той разницей, что на восточном склоне я должен отступать столь же решительно как мне пришлось продвигаться на западе. Спускаясь, я встречаю человека с тремя ослами, но, к счастью, я могу взобраться на край тропы достаточно, чтобы пропустить его. Его ослы загружены полузрелым виноградом, который он, возможно, везет в Константинополь таким медленным и кропотливым образом, и он предлагает мне немного, чтобы побудить меня поехать что бы он посмотрел. Некоторые велосипедисты, обладая деликатным характером, несомненно, подумают, что имеют право чувствовать себя обиженными или оскорбленными, если им предложат гроздь незрелого винограда в качестве побуждения поехать сломать себе шею; но эти люди здесь, в Малой Азии, - простые, переросшие дети. Когда они умрут, они попадут прямо в рай, каждый из них.

В шесть часов я въезжаю в Тереклу , найдя проезжую дорогу за милю или около того, прежде чем добраться до города. Посмотрев на циклометр, я начинаю подсчитывать количество дней, которых мне, вероятно, понадобится добраться до Тегерана, исходя из вчерашнего и сегодняшнего пробега. Сорок миль вчера и девятнадцать с половиной сегодня, тридцать миль в день - довольно медленный прогресс для велосипедиста, мысленно заключаю я. Хотя я предпочел бы ехать от «Конца земли до Джона О'Гротс»(известный британский туристический маршрут) для выполнения задачи, чем кататься на велосипеде по земле, которую я преодолел между этим и Измитом, я считаю, что тяжелая работа насыщена достаточным количеством новых и интересных аспектов, чтобы сделать это занятие конгениальным. Спешившись в Тереклу, я чувствую себя немного уставшим от дневных усилий и, чтобы обрести немного покоя и избавиться от назойливости ехать после ужина, я несколько раз удовлетворяю азиатское любопытство, прежде чем приступить к утолению мук голода - элемент самоотречения весьма похвальный, даже если считать его самозащитой, когда размышляешь о том, что я провел день в тяжелейших усилиях и с утра съел только кусок хлеба.

Вскоре после моего прибытия в Тереклу я познакомился с еще одной своеобразной и неведомой чертой характера этих людей, о которой я иногда читал, но едва готов был встретить до этого находясь на азиатской земле всего три дня. Из-за того, что некоторые из них получили медицинскую помощь от аптечек путешественников и миссионеров, азиаты стали считать каждого франка, проходящего через их страну, умелым врачом, способным на всевозможные удивительные вещи для лечения своих болезней; и сразу после ужина меня ждет мой первый пациент, мулазим зептих Тереклу (начальник полиции Тереклу). Это высокий парень с приятным лицом, которого я приметил, потому, как он был удивительно вежлив и внимателен, когда я катался для людей перед ужином, и он страдает невралгией в нижней челюсти. Он подходит и садится рядом со мной, молча скручивает сигарету, зажигает ее и передает мне, а затем, с доверием с которым, ребенок приходит к своей матери, чтобы успокоиться и излечиться от какой-то болезни, просит меня вылечить его больную челюсть, кажется, не имея ни малейшего сомнения в моей способности дать ему мгновенное облегчение. Я спрашиваю его, почему он не обращается к хакиму (доктору) своего родного города. Он скручивает еще одну сигарету, заставляет меня еще не докуренную, и, таким образом, немного заискивая со мной, он говорит мне, что хаким Тереклу - "fenna", другими словами, ничего хорошего, добавляя, что есть duz hakim в Гейве, но Гейве находится за Кара Су dagh. В этот момент он, кажется, приходит к выводу, что, возможно, мне требуется много уговоров и хорошего обращения, и, взяв меня за руку, он ведет меня в этой ласковой, братской манере вниз по улице и в кофейню, и проводит следующий час, давя на меня кофе и сигаретами и время от времени обращаясь к своей больной челюсти. Бедняга так старается сделать приятное и пробудить мои симпатии, что я действительно начинаю чувствовать себя довольно неблагодарным из-за того, что не могу дать ему никакого облегчения, и слегка смущен своей неспособностью убедить его, что моя неспособность вылечить его не является результатом безразличия к его страданиям.

Ища пути к спасению, чтобы не жертвовать своей репутацией и имея с собой коробку с таблетками, я даю ему понять, что я на вершине медицинской профессии, как хаким от боли в животе, но что касается болей в челюсти, то, к сожалению, я даже хуже, чем его соотечественник.

Если бы я попытался убедить его, что я вовсе не врач, он бы мне не поверил. Его ум был бы неспособен принять что франк, может быть совершенно незнакомого с благородным искусством эскулапов. Но он, кажется, вполне осведомлен о существовании специалистов в этой профессии, и, несмотря на мою неспособность справиться с его конкретным недугом, мое скромное признание в том, что я не имею опыта в другой области медицины, кажется, удовлетворяет его. Мои глубокие знания о желудочных расстройствах и их лечении оправдывают мое незнание средств от невралгии.

Похоже, что в Тереклу больше богатых жилых домов, чем в Гейве, хотя, по мнению заблудшего неверующего с Запада, они отбрасывают какую-то погребальную тень на эту в другом случае желательную особенность своего города, строя их главные резиденции вокруг многолюдного кладбища, которое играет роль большой центральной площади. Дома в основном представляют собой двухэтажные каркасные здания, а вездесущие балконы и все окна имеют тесную решетчатую конструкцию, так что дамы оттоманки могут наслаждаться роскошью созерцания на область беспорядочных надгробий, не опасаясь любопытных глаз прохожих. Женщины внутренних городов гораздо более строже в отношении скрывания лиц, чем их сестры единоверки из Константинополя и его окрестностей. Не говоря уже об отсутствии малейшего кокетства. Дамы Тереклу, похоже, испытывают священный ужас, демонстрируя любое из своих черт лица; единственная возможная возможность увидеть что-либо - это поймать случайный взгляд одного черного глаза, которым они робко разглядывают вас через небольшое отверстие в складках своего подобного савану внешнего предмета одежды, которое окружает их с головы до ног. И даже это маленькое окно их души часто скрывается за непроницаемой чадрой. Женщины-мусульманки - самые сплетничающие и любознательные создания, какие только можно представить. Я полагаю, что это вполне естественный результат того, что их женские права ограничиваются религиозными обычаями и подавлены особым социальным положением женщин в мусульманских странах. Когда я прибываю в город и окружен и скрыт от внешних взглядов сплошной стеной людей, на самом деле очень больно видеть женщин, стоящих небольшими группами на расстоянии, пытающихся понять, о чем все волнение. Ни у кого, кажется, нет ни малейшего сочувствия к их очень естественной любознательности. Даже само их присутствие здесь никто не замечает. Тем удивительнее видеть, как быстро среди этих женщин разносится известие из одного конца города в другой о прибытие франка с чудесной арабой. В невероятно короткий промежуток времени на крышах домов и других наблюдательных позиций появляются группы окутанных форм, вытягивая шею, чтобы увидеть, что происходит.

В невинности неискушенного характера и чувстве искренней симпатии к их положению я предлагаю собрать вместе эти разбросанные группы забытых женщин и провести показ для их развлечения, но мужчины, очевидно, рассматривают мою идею довольно нелепой. На самом деле, я склонен думать, что они считают это доказательством того, что я не что иное, как ловелас, который проявляет слишком большой интерес к их женщинам. Консервативные оттоманы окружены зеленой стеной ревности, и с неодобрением расценивают даже неосторожный взгляд в их сторону.

Этим же вечером, когда я ехал, я заметил, что одна чрезмерно любознательная женщина настолько погрузилась в процесс, что совсем забыла о себе и приблизилась к толпе, чем, по-видимому, нарушила правила о приличии Тереклу. В рассеянности наблюдая, как я медленно сажусь на велосипед и спешиваюсь, она позволила раскрыться своей парандже и обнаружить ее черты. Эту ужасную неосторожность мгновенно обнаруживает старый Синяя Борода, который строго посмотрел на виновницу, но ничего не сказал. Если она одна из его собственных жен или жена близкого друга, бедная леди, возможно, заслужила для себя наказание палкой позже вечером. Человеческая природа на Востоке почти такая же, как и везде. Принижение женщины до уровня ниже ее должного уровня принесла свои законные плоды. Говорят, что среднестатистическая турецкая женщина в своем разговоре такая же грубая и непристойная, как и самые низменные изгнанники из западного общества, и она злится на своего супруга и повелителя, и ругает его не имея другого выбора.

Уже почти шесть часов, когда я выезжаю на следующее утро, но на кладбище через которое ведет мой путь, собралось не менее пятидесяти женщин.

Ночью они, кажется, решили использовать единственную возможность «увидеть слона», и понаблюдать за моим отъездом. А так как «если женщина пожелает, она сделает» относится к турецким дамам, в той же степени, что и к любым другим, в их похвальной решимости добиться своего, они терпеливо сидели на корточках среди серых надгробий с раннего рассвета. Дорога совсем не гладкая, тем не менее, едва ли можно быть глухим и безчувственным, чтобы остаться равнодушным к виду этой терпеливо ожидающей толпы окутанных женщин. Соответственно я сажусь на велосипед и выбираю дорогу по улице и за город. По меньшей мере, это представление - самое удивительное, что они видели за много дней. Однако, ни один звук не выходит из них, когда я проезжаю мимо, они остаются такими же тихими, как если бы они были приведениями этого кладбища, на котором находятся.

Что касается меня, я тоже одет в белое с ног до головы и если они достаточно суеверны, то тоже легко могли бы ошибиться.

Моя дорога ведет через волнистую низину между более высокими холмами, областью небольших ручьев, пшеничных полей и оросительных канав, среди которых несколько троп, ведущих от Тереклу к многочисленным деревням, разбросанным среди гор в соседних небольших долинах, так что сохранить правильную дорогу здесь довольно трудно. Один раз я сбился с правильного курса на несколько миль. Обнаружив свою ошибку, я решил вернуться к тропе на Торбали по короткой дороге через скошенное поле и необрабатываемый холм заросший кустарником дуба. Это привело меня к знакомству с пастухами и земледельцами, и их свирепыми собаками, которые оказались более подвижными, чем приятными. Здесь и там я нахожу примитивные гумна. Это просто точки ровной поверхности, выбранные по центру и сделанные гладкими и твердыми благодаря совместной работе нескольких владельцев смежных полей, которые используют их совместно. Дождь во время сбора урожая очень редкое явление, поэтому затраты на их покрытие считаются ненужными. В каждой из этих молотилок я нахожу веселое собрание жителей деревни, некоторые из которых молотят зерно, другие смахивают его, подбрасывая его деревянными плоскими вилами. Ветер отбрасывает легкую мякину в сторону, а зерно падает обратно в кучу. Когда почва песчаная, зерно моют в соседнем ручье, чтобы удалить большую часть песка, а затем распределяют по листам на солнце, чтобы высушить, прежде чем окончательно убрать в зернохранилищах. Молотьба осуществляется в основном мальчиками и женщинами, которые ездят на тех же самых широких досках в форме саней, как описано в «Европейской Турции».