Первое кругосветное путешествие на велосипеде: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ранним вечером, осматривая Измит и окружающие пейзажи, в компании с несколькими общительными местными жителями, которые без особого энтузиазма показывают красивые места в окружающем ландшафте, я впечетлен чрезвычайной прелестью этого места. Сам город, в котором проживает тринадцать тысяч жителей, является наследником античной Никомедии. Он построен в форме полумесяца с видом на море. Дома, многие из которых выкрашены в белый цвет, располагаются на террасах на склонах зеленых холмов, склоны и вершины которых покрыты зеленью, а подножие усеяно голубыми волнами залива, который здесь, в верхней оконечности, сужается до полутора миль в ширину. Белые деревни разбросаны по зеленым склонам гор на противоположном берегу, среди них виден армянский город Бахджаджик, где в течение ряда лет была основана американская миссионерская школа, я думаю, филиал колледжа Робертса. Каждая миля видимой местности, склоны пологие и не очень, покрыты зеленой и пышной растительностью, а воды залива имеют темно-синий цвет, свойственный подгорным заливам. Ярко-зеленые холмы, танцующие голубые воды и окрашенные в белый цвет деревни объединяются, чтобы сделать сцену настолько прекрасной в мягком свете раннего вечера, что, думаю, не считая Босфора, я никогда не видел места более красивого. Помимо прелести пейзажа, маленький укрытый горами вход делает отличное прибежище для кораблей. В конце войны, во время хорошо запомнившегося кризиса, когда русские войска наступали на Константинополь и британский флот получил знаменитый приказ пройти через Дарданеллы с разрешения султана или без него, верховья залива Измита стали , в течение нескольких месяцев, местом сбора кораблей.

Глава 11. По Азии.

Лишь только забрезжило утро вторника, я, взволнованный, бродил по отелю в поисках дремлющих сотрудников, чтобы они меня выпустили. Позавтракав остатками вчерашнего обеда, я сажусь на велосипед и еду по длинной улице, ведущей в восточную часть города. На выходе я прохожу мимо партии караванщиков, которые только что прибыли с грузом мохера из Ангоры. Их вьючные мулы обильно украшены гирляндами колокольчиков всех размеров, от крошечных бубенчиков до огромного колокола из тонколистового железа размером с двухгаллонную банку.

Эти колокола создают ужасный грохот. Мужчины распаковывают утомленных животных, крича как на мулов, так и друг на друга, как будто их главная цель - создать как можно больше шума, но когда я бесшумно проезжаю мимо, они прекращают распаковывать и кричать, как по общему согласию, и приветствуют меня этим молчаливым удивленным взглядом, как будто повстречались с явлением из другого мира.

В течение нескольких миль неровная щебенчатая дорога дает несколько изменчивую, но, тем не менее, поверхность, которую можно преодолеть, и далее вглубь страны она превращается в довольно хорошую проезжую дорогу, где на несколько миль нет необходимости спешиваться. Дорога ведет вдоль ущелья между продолжением горных цепей, которые охватывают залив Исмидта, который теперь проходит параллельно моей дороге с любой стороны на расстоянии нескольких миль, причем некоторые отроги на южном хребте поднимаются до довольно внушительных высот. В четырех милях от Исмидта местность плоская и болотистая, затем она переходит в возвышенность. Болотистая равнина, возвышенность и склоны гор покрыты лесом и густыми зарослями подлеска, в котором кусты дикой фиги и простые но красивые папоротники , как в английской общине, леса долины Миссури и Калифорнийского предгорья, смешиваются всей своей прелестью и приятельствуют с дубом, каштаном, грецким орехом и множеством других. Весь лик страны покрыт этими густыми зарослями, и первая небольшая деревня, которую я прохожу по дороге, почти спрятана в нем, крыши домов едва видны над зеленым морем растительности. Сады и небольшие клочки земли, которые были очищены и возделаны, спрятаны целиком, и нельзя не думать, что если бы этот бесконечный лес из кустарниковых деревьев когда-то был подожжен, ничто не могло бы помешать ему уничтожить все, что имеют эти жители деревни.

Предвкушение того, что ждет меня дальше в глубине неспокойных земель, случается уже в первые часы утра, когда пара всадников кидается по моим пятам несколько миль. Они кажутся безмерно восторженными, и их забота о моем здоровье и общем благосостоянии весьма заметна. Когда я останавливаюсь, чтобы сорвать немного ежевики, они торжественно похлопывают по животу и качают головами в припев, чтобы я понял, что ежевика - плохая еда. Жестами они сообщают мне о плохих местах на дороге, которые еще впереди.

Через несколько миль показалась грубая механа, теперь называемая хан, она занимала небольшой расчищенный участок на обочине дороги. Среди собравшихся там завсегдатаев я замечаю нескольких черкесских беженцев, о встрече с которыми друзья из Измита и Константинополя проявили такую обеспокоенность за мою безопасность.

Они одеты в длинные казачьи кафтаны из темной ткани, свойственные жителям Кавказа. Два ряда футляров из кости или металла украшают их грудь, будучи вставленными в канавки или карманы для них. Они носят либо верхние сапоги, либо верхние голенища (автор, видимо, имеет в виду ноговицы), а также мои собственные мокасины; а их головной убор - высокий черный тюрбан из шерсти ягненка, похожий на национальный головной убор персов.

Это, безусловно, самые хорошо одетые и наиболее уважаемые мужчины, которых можно увидеть среди здешних групп, поскольку большинство аборигенов часто или в лохмотьях, или босые. Я же не помню, чтобы когда-либо видел черкесов в таком виде. По всей видимости, они являются самыми авторитетными людьми из всех. Но под улыбчивой внешностью каждого из этих горцев из Черкесии скрывается действительно больше дьявола, чем в целой деревне туземцев с менее располагающей внешностью, чей общий вид головореза — всего лишь желание произвести эффект. Все эти старые мечи, ножи и пистолеты, которые они имеют обыкновение носить - их могут даже достать, но на самом деле они ничего не значат. Живописность в одежде некоторые из этих бездельников в хане удивительна хороша. Хотя я сегодня утром одет в лазурный пояс Игали, трехцветную сербскую ниточку вокруг моей шеи и красивую пару черкесских мокасин, я абсолютно и рядом на стою со многими туземцами, чей весь гардероб не стоит и половину медика в базарный день в Галате.

Великий свет гостеприимства Центральной Азии бросает проблеск даже в этот далекий северо-западный угол континента, хотя кажется, что он больше воспринимается в невадском толковании этого слова, чем в здешнем понимании гостеприимства. Трижды в течение полудня ко мне обращаются с приглашением «мастика? Коньяк? Кофе?», придорожные лавочники или их клиенты, которые хотят, чтобы я остановился и позволил им удовлетворить свое любопытство к моему новому багару (лошади), как многие из них в шутку называют мой велосипед. Помимо этих трех напитков и неизбежного кальяна, эти придорожные ханы ничего не предлагают. Вишнер - вишневый сироп (приятный экстракт вишни, ложка в стакане воды делает самый приятный и освежающий десерт), который является моим любимым напитком в дороге, будучи безобидным, не пьянящим питьем, не пользуется достаточным спросом среди посетителей ханы, чтобы оправдать хранение его на складе.

Древняя булыжная дорога пересекает маршрут, которым я следую, но каменные глыбы, составляющие ее, уже давно выбиты и беспорядочно разбросаны, что делает дорогу непроходимой для колесных транспортных средств; и естественная грунтовая дорога вдоль нее покрыта несколькими дюймами пыли, которую постоянно взбивают караваны мулов, везущие мохер из Ангоры и прочие товары из Измита. Мне говорят, что караваны верблюдов делают ровные следы, но в это время года они редко отправляются в Измит из-за воинственного характера комаров, населяющих этот конкретный регион. Их особый способ нападения - вторгаться в чувствительные ноздри верблюдов, что доводит этих терпеливых животных до последней грани бешенства, иногда даже до смерти.

Во время моей остановки на ужин в деревне Сапанджа, разыгрываются сцены, уже хорошо знакомые мне по моим остановкам для приема пищи на Балканском полуострове. Хотя детская непосредственность европейского турка и его брата в Малой Азии не идет ни в какое сравнении. В течение нескольких минут, во время которых я занимаюсь ужином, ко мне подходит более одного жителя деревни и вежливо просят меня бросить есть и позволить ему увидеть, как я еду. Один из них, с целью подкупить меня, дополняет свою просьбу несколькими зелеными яблоками, которые ни один европеец не мог бы съесть, не вызвав приступа холеры, но которые азиаты употребляют безнаказанно.

После обеда я прошу владельца спасти меня от сумасшедшей толпы, чтобы я смог сделать несколько записей, и он пытается это сделать, заперев меня в комнате над конюшней. Менее чем через десять минут дверь отпирается, и входит деревенский глава и совершает самый торжественный и глубокий салам при входе.

Он отыскал человека, который воевал с англичанами в Крыму, в соответствии с его собственным объяснением, и который знает несколько слов на французском языке и привел его в качестве переводчика. Без малейшего колебания он просит меня прекратить писать и поехать покататься, чтобы он мог увидеть представление, и - он продолжает, искусно — что бы он мог судить о сравнении достоинств лошади и велосипеда.

Эта своеобразная черта азиатского характера дополнительно проиллюстрирована во второй половине дня погонщиком каравана, которого я встречаю на негодном участке дороги. "бен! бен!" говорит этот человек, как только его умственные способности улавливают мысль о том, что на велосипеде можно ездить. "Mimlcin, deyil; fenna yole; duz yolo lazim" (невозможно; плохая дорога; нужна хорошая дорога), отвечаю я, демонстрируя свой ограниченный запас турецкого языка. Человек совершенно не пугает мой ответ и он вежливо просит меня развернуться и следовать за его караваном, пока не начнется дорога, которую можно преодолеть - хорошая миля - чтобы он мог увидеть. Возможно, было бы излишним добавлять, что, насколько мне известно, знания этого человека о «езде на велосипеде» столь же туманные и неопределенные сейчас, как и прежде.

Основное занятие жителей этой деревни, кажется, убивать время, или возможно ожидание чего-то, что должно появиться.

Яблони и груши растущие среди других кустов, выглядя совершенно заброшенными. В основном это старые деревья, и они были посажены более предприимчивыми предками нынешних владельцев, которые кажутся совершенно недостойными своих родителей, поскольку они, очевидно, ничего не делают в отношении ухода за деревьями, а просто принимают благословения, которые дарит им природа, без их помощи. Замшелые надгробия видны здесь и там, среди зарослей. Могилы не защищены ни забором, ни кустарником. Короче говоря, этот агрессивный подлесок кажется слишком тяжел для энергии жителей Сапанджи; кажется, что он посягает на них со всех сторон, безжалостно преследуя их до самых подоконников; как призрак Банко, он не исчезнет, и люди, очевидно, сдались в этом состязании. Выше на горных склонах подлесок уступает место более тяжелой древесине, и изобилуют небольшими вырубками, вокруг которых непокоренный лес напоминает сплошную зеленую стену, и эта сцена довольно сильно напоминает поляны в Огайо; и если бы не древний облик минаретов Сапандж, старая мощеная дамба и другие свидетельства ушедших лет, можно легко представить себя в первозданном мире вместо колыбели нашей расы. В Сапандже дорога караванов заканчивается, и мой путь становится самым ужасным, что я когда-либо встречал. Он ведет по низкому горному перевалу, следуя дорогой древнего шоссе, что на склоне горы разрушен и размыт, а каменные глыбы разбросаны здесь и нагромождены потоками веков, как будто здесь резвились и играли сотня канзасских циклонов. По этому пути, среди этих беспорядочных масс, караваны выбирали свой путь с самого первого рассвета торговых связей. Они следовали одному и тому же пути из года в год, а места где они шли стали напоминать ступеньки грубой лестницы.

С вершины перевала открывается всеобъемлющий вид на покрытую зеленью долину. Кое-где видны белые минареты, возвышающиеся над зеленой зоной, как маяки из зеленого моря. Деревни усеивают нижние склоны гор, в то время как озеро, покрывающее половину ширины долины на десяток миль, мерцает на полуденном солнце, превращая всё это в сцену, которая в некоторых странах уже давно была бы увековечена на холсте или в стихах. Спуск даже более сложный, чем западная сторона, если это вообще возможно, но он ведет вниз в крошечную долину, которая, если бы была расположена рядом с большим городом, то звучала бы голосами веселых гуляк на протяжении всего лета.

Подлесок, наблюдавшийся этим утром, полностью исчез. Широко распространившиеся каштаны и огромные старые платаны затеняют небольшие поляны и отдельно стоящие скалы. Крошечный поток, приток Сакарьи, блуждает по своему скалистому ложу и одетые в леса башни гор нависают почти перпендикулярно вокруг небольшой очаровательной долины, за исключением узкого выхода на восток. В поле зрения нет ни человека, ни звука, чтобы нарушить звенящую тишину, кроме шёпота ручейка, когда я спускаюсь в это маленькое прибежище лесных жителей, но венок дыма вьется над деревьями, выдавая присутствие человека на некотором расстоянии от дороги. Вся эта сцена наглядно напоминает об одном из тех чудесных горных уединений, в которых авторы рассказов о бандитах предпочитают разбивать шелковистую палатку своих героев - нельзя представить более подходящего места для рандеву с бандой разбойников из книжки.

Вдоль этой долины можно найти короткие участки извилистых троп проложенных мулами, когда я спускаюсь по течению небольшого ручья на восток. Они часто не прерываются из-за причудливых блуждания ручья. Однако, после восхождения на крутой перевал я был благодарен даже за это маленькое везение, и я передвигался, то катился, то шел пешком, изредка проходил мимо небольших скоплений мазаных хижин и встречался с вьючными животными шедшими в Измит с сезонной стрижки мохера. "Алия Франга!" это приветствие, которое мне теперь нравится произносить, вместо "Ах, я англичанин" в Европе, когда я прохожу мимо людей по дороге. Велосипед здесь называют араба, название, которым местные жители называют свои грубые телеги, и название, которое, по их мнению, вполне подходит для всего, что связано с колесами.

Пройдя через несколько миль маленький приток, пересекая его несколько раз, я наконец вышел по нему в долину Сакарья. В этой узкой долине, есть несколько очень хороших дорог, и местами она сжимается между горами, лишь немного больше узкого горлышка. В одной из самых узких точек горы представляют собой почти перпендикулярную скалу, и здесь находятся остатки древней каменной стены, предположительно построенной греками где-то в двенадцатом веке в ожидании вторжения турок с юга. Стена простирается через долину от горы до реки и является довольно масштабным строением. Для прохода караванов в стене была прорезана арка.

Вскоре после прохождения этой расщелины мне очень понравилась компания всадника, который следует за мной на протяжении трех или четырех миль и вдумчиво берет на себя задачу говорить мне, когда следует, а когда нет, в зависимости от его суждений, считает ли он дорогу подходящей для «езды на велосипеде» или нет, пока он не обнаруживает, что его безвозмездный совет не оказывает никакого видимого влияния на мои движения, тогда этот рассудительный парень умолкает и следует в тишине.

Около пяти часов дня я пересекаю реку Сакарью по старому каменному мосту, а через полчаса въезжаю в Гейве, большую деревню, расположенную посреди треугольной долины шириной около семи миль. Мой циклометр показывает пустяк - всего сорок миль от Измита. Это были очень разные сорок миль. Я никогда не забуду старую дорогу через перевал, вид на долину Сапанджа с вершины перевала, а также прекрасное небольшое уединенное место на восточной стороне.

Бродя по городу в поисках ханы, меня скоро окружает шумная толпа. И, проходя мимо дома или офиса мудира или старосты этого места, тот человек выходит вперед, и, выяснив причину суматохи, умоляет меня удовлетворить толпу и его самого, проехав на велосипеде по открытому участку земли.

После представления этот почтенный человек зовет меня следовать за ним, но он ведет меня - не в свой дом, чтобы быть его гостем, потому что Гейве слишком близок к Европе для такого рода вещей, а в хану, которую держит грек с родинкой на одном глазу, где можно «пропустить» на полу чашку кофе или стакан Вишнера, и напротив которой другой грек держит приют. В этом последнем заведении нет отдельной кухни, как в той, что в Измите. Одна комната отвечает и за приготовление пищи, и за прием пищи, за курение кальяна, кофе и сплетни. Пока я ем, любопытная толпа внимательно следит за каждым моим движением. Здесь, как и в Измите, мне предлагают оценить содержимое нескольких горшков. Большинство из них содержат жирную смесь рубленого мяса и тушеных вместе с ним помидоров, без видимой разницы между блюдами, за исключением размеров кусков мяса. Но в одном сосуде содержится пиллау, и из него и какого-то плохого красного вина я заказываю ужин. Цены на еду смехотворно низкие. Я вручаю ему черик за ужин. Он зовет меня за закрытую дверь, и там, без лишних глаз, отсчитывает мне сдачу в два пиастра, получается, что себе за мой ужин он оставил десять центов. Он, вероятно, был виновен в ужасном преступлении, содрав с меня втрое от обычной цены, и боялся рассчитаться со мной в публичном зале не нарвавшись справедливое судебное разбирательство, если турки случайно уличат его в обмане англичанина и в отместку за обман заставят его кормить меня бесплатно.

Ночью идет сильный ливень, и, ожидая, пока он немного прекратиться с утра, местные жители добровольно дают мне много советов относительно состояния предстоящей дороги, руководствуясь своими идеями в соответствии со своими понятиями о горновосходительных способностей велосипеда. Около дюжины мужчин, входят в мою комнату еще до того, как я полностью оделся, и после торжественных салам - приветствий хором начинают проявлять выразительную пантомиму и жестикуляцию, из которой я понимаю, что дорога из Гейве в Тереклу(современное название Таракли) это что-то страшное для велосипеда.

Один толстый старый турок, берет на себя обязательство объяснить это более полно, после того, как другие исчерпали свои знания языка жестов. Он раздувается, как надутая жаба, и имитирует затрудненное дыхание запыхавшейся лошади, чтобы должным образом произвести впечатление на мой разум и показать физическое напряжение, которое я могу ожидать в «верховой езде» - он также указывает правой ногой на горным хребтом, который вырисовывается как непроходимый барьер в трех милях к востоку от города. Турки, как нация, имеют репутацию серьезных, невозмутимых людей, но иногда они находят их весьма оживленными и «типично французскими» в своем поведении. Однако, в какой-то мере, в этом виновен велосипед. Почва вокруг Гейве - красная глина, которая после дождя цепляется за резиновые шины велосипеда, как будто простое сходство по цвету имеет тенденцию устанавливать узы симпатии между ними, которые ничто не может преодолеть. Я тяну время до десяти часов, чтобы избежать толпы, которая кишит в хане с самого рассвета и с тех пор ждет с азиатским терпением. В десять часов я завоевываю благодарность тысячи сердец, решив начать движение. Счастливая толпа, покидающая полукопченые кальяны, на бегу проглатывает крошечные чашки горячего кофе, опасаясь, как бы я не спрятался в седле у двери ханы и не исчез бы мгновенно из поля зрения - идея, которая пронизывает воображение более чем одного присутствующего турка, как естественный результат историй, которые его жена слышала от жены своего соседа, чья сестра с крыши ее дома, видела, как я катался вчера по площади по просьбе мудира.

Восточное воображение множества удивительных деревенских жителей было привлечено, чтобы превратить это скромное представление в подвиг. Сотни людей, которые не видели представление вчера, наполняются самым живым волнением, как только по толпе разнеслись слухи о том, что я собрался стартовать. Меньшинство людей узнало вчера, что я не могу ездить по камням, канавам и грязи на деревенских улицах, и они сразу же прокладывают дорогу, взяв на себя обязанность вести меня к дороге, ведущей на перевал Кара Су. В то же время менее просвещенное большинство держится позади, более беспокойные духом мешают мне ехать, более терпеливые, сохраняют почтительное молчание, но удивляются, почему, черт возьми, я иду.