– Не знаю. – Снова растеряно повторила Мириам. – Но, кажется, мы говорили совсем не о том, о чем я думала.
– Значит, слабенько думала. Жрать идешь?
– Да, конечно.
Жестяная тарелка обожгла пальцы. Мириам, усевшись и скрестив ноги, поставила ее перед собой, на песок. Суонк, примостившись рядом, шумно дула на ложку, и при этом косилась на Мари, расхаживающую вдоль костра, точно заводная фигурка. Впрочем, на нее сейчас смотрели все – Джейд, мешающая суп в котелке, Йоко, и двое акробатов, устроившихся рядом, и, в особенности, Руби, чьи цвета каким-то невозможным образом сочетали восторг и испуг. Все, кроме разве что Вероники, выскребающей тарелку настолько усердно, словно от этого зависела ее жизнь.
– Ну, что? – Нетерпеливо спросила Мари, остановившись. Мона, воспользовавшись паузой, робко протянула ей тарелку, которую та проигнорировала.
– Хорошая история. – Выдавил Руби, пряча глаза. – Две купеческих семьи. За нее нас не выгонят из города. И ты очень хорошо… показываешь.
– Играю. – Поправила его Мари. – Меня этому учили. И ее тоже. История получилась понятной?
– Я все понял…
– А я нет. – Неожиданно сказала Суонк, и облизала пальцы, которыми держала ложку. – То есть не поняла, кто мог поженить двух девок, пусть даже и в тайне от всех…
– Я играла юношу. – Сухо ответила Мари.
– Ааа…
– Еще что-нибудь?
– Самоубийство.
– Что?
Вероника отложила тарелку, меняясь. Долю секунды спустя на ее месте сидела Би:
– Она воткнула кинжал себе в сердце. Это сложно сделать, если не знать, как, да и если знать, тоже. Ей проще было перерезать себе горло, наклонить голову вот так вот, и…
– Это называется допущением. Небольшая неточность…
– Мне она кажется большой. Еще она могла бы воспользоваться игольником.
– Он… он мог бы. Ромео.
– Я слышала о случае, когда двое влюбленных застрелились. В это гораздо проще поверить.
– Хорошо, я подумаю над этим. Но… вам вообще понравилось?
Би кивнула. Остальные молчали, будто ожидая решения Руби. Затем Йоко, не выдержав, подняла руки и захлопала, вначале медленно, потом чуть быстрее. Несколько секунд спустя к ней присоединилась метательница ножей, и Курт, тоже отставивший тарелку в сторону.
Руби улыбнулся, и тоже хлопнул несколько раз, а затем поднял руку, и аплодисменты затихли. Мари изящно поклонилась.
– Тогда решено? – Осторожно спросила она. – Покажем ее завтра вечером в Атланте?
Руби шумно закашлялся.
– Твое представление из двух человек великолепно. – Осторожно начал он. – Для истории, рассказанной у костра. Она нравится мне, и всем, кто ее видел – но этого не достаточно, чтобы выйти с ней на площадь. Там будет прорва народу – тысяча человек, а может и две. Ты представляешь, сколько это?
– Нет. – Голос Мари дрогнул, но цвета не изменились. Она оставалась собранной, и Мириам внезапно подумала о том, что представление вовсе не закончилось – только теперь у него совсем другая цель. Би, устроившаяся рядом с седовласым Соно с другой стороны костра, похоже, тоже понимала это – в том, как она смотрела на Мари, чувствовалось понимание.
И нечто, похожее на удовлетворение. Так смотрят на хороший инструмент.
– Двух человек не хватит. – Тихо сказала Мари, и опустилась на колени. Прислушиваясь к ее голосу даже борцы, шумно поедающие суп из общего котелка, прекратили звенеть ложками.
– И я хотела узнать у вас, у всех… вы же так много знаете о представлениях. Но в особенности у вас, Руби Джин, постановщика знаменитой пьесы «Смерть любви». Хотела узнать… если бы у нас была сцена, и костюмы для представления. И мы точно знали, что на него придут не тысяча, и даже не две, а пять или шесть – смогли бы мы все за один день подготовить этот спектакль? Я же знаю, что лучше вас нет… Что вы думаете, Руби Джин?