– Но я не хочу молока, – возразил Рок.
– Не для себя – для всех нас.
– Для всех-всех?
– Да.
Рок вскочил, словно подброшенный одним из взрывов, нарисованных им, и побежал к стойке бара, как если бы молоко могло неожиданно закончиться или убежать. Его энергия не переставала удивлять Мириам. Рок вел себя так, будто и не было долгой прогулки по городу, беготни с Тони по улицам, перестрелки, напугавшей всех, кроме него, и обратного пути, тоже довольно долгого, вконец измотавшего Мириам.
Впрочем, на ее долю наверняка просто пришлось больше событий. Так она рассудила, выводя первую линию. Мелок крошился и пачкал пальцы, но, несмотря на усталость Мириам, линии выходили прямыми и непривычно четкими.
Под ее пальцами, словно действующими сами по себе, медленно проступало лицо Джино Альмейде, небесного человека, сидящего сейчас за соседним столиком, рядом с Би. Не то, на которое Мириам и сейчас не могла смотреть без содрогания, покрытое пигментными пятнами и ожогами, сочащимися кровью, а другое, настоящее, какое наверняка было бы у него, останься он в небесном городе, как полагается тамошним обитателям.
Мириам отодвинула неоконченный портрет, поглядела на него с некоторым удивлением, потом выдернула лист из зажима и встала. Джино сидел, положив забинтованные руки на свой электронный планшет, по которому медленно двигались цифры и буквы. Он тихо беседовал с Би и, кажется, записывал их разговор.
– Да, замедлители, – донеслись до Мириам его слова. – И антирадиационная обработка, инъекции суспензии в мышцы. Очень больно и совершенно бесполезно, учитывая те дозы, которые я получил сразу же, на выходе из модуля.
– Но должно же быть что-то…
– Здесь? Нет, вы совершенно невосприимчивы к радиации, в таких дозах по крайней мере. У вас никогда не было необходимости лечить то, что вызывает зуд или, в худшем случае, делает ваш загар темнее. Вам просто нечем мне помочь.
– А ваши средства?
– В моем состоянии? Разве что пересадка спинного мозга и печени. Стерильный бокс, невесомость и многие месяцы мучений, не дающих никакой гарантии на выживание. Даже без медицинского образования я понимаю это. Вы, я полагаю, тоже.
Мириам положила перед Джино портрет, и тот замолчал. Движение букв на планшете тоже остановилось.
– Это я? – спросил он и поднял на Мириам черные блестящие глаза, выглядывающие из щели в бинтах, плотно покрывающих его голову, большую часть лица и медленно пропитывающихся розовой сукровицей. – Но как? Вы же не видите!.. Даже я не помню, когда так выглядел.
– Не знаю, – сказала Мириам, придвигая себе стул. – А похоже?
– Да.
– Это хорошо. Оно само так получилось, я давно ничего не рисовала.
– Ты умеешь это делать? – спросила Би.
– А разве нужно? – удивилась Мириам. – Я просто рисую, вот и все. А ты не голодна? Ты ничего не ела с утра и с того момента, как мы пришли, ни разу…
– Нет, я…
– Она права, – сказал Джино. – Вы ничего не ели. Помогли мне вымыться, вкололи в меня кучу лекарств, перебинтовали и совершенно забыли о себе.
– Вот-вот, – поддержала его Мириам. – На обед очень вкусный бульон из курицы. Вам тоже, наверное, его можно, даже если глотать больно. А для тебя я закажу еще и двойной стейк, а то с утра столько всего произошло! Ты бегала, несла меня, а потом еще и…
Ее прервал звон. Рок, несущий от стойки поднос с металлическими стаканами, поставил его на стол слишком резко. Один стакан упал на пол, молоко разлилось. Рок скорчил виноватую рожицу, взял уцелевший стакан, поднес Мириам, а та, недолго думая, поставила его перед Би.
– Это коровье молоко? – спросил Джино, снова берясь за планшет.
– Да, – сказала Би, пододвигая ему стакан. – Пейте, там кальций и…
– И соли тяжелых металлов, – сказал Джино. – Вы же помните, его не везут наверх.
– Оно для вас ядовитое? – удивилась Мириам.
– Не только молоко. – На планшете перед Джино рядами выстраивались слова. – Любая другая еда, вода, даже воздух.
– А что же вы тогда едите?