– А духовный сан я принял совсем недавно. Вот она, моя вторая альма-матер, – священник отвёл взор к зданию духовной академии.
– Хе-хе! – Зодчий снова оживился. – Значит, тогдашние наши беседы о возвышенном и бытовом, о горнем и дольнем, оставили свой след. Я подался в искусство, а вы в священство.
– Пожалуй, так. И теперь нас свёл промысл Божий, чтоб уже осмысленно сотрудничать в этой теме.
– Да. Действительно. Тогда давайте о деле. Хоть воспоминания тоже оказались полезными.
– Давайте. Храм надо восстановить. От него мало, что осталось, алтарная часть, да одна стена, и та наполовину. Ведь, по окончании духовной академии меня послали, как говорится, на передовую деятельность, храмы поруганные атеистами в глубинке возрождать. Так вот очутился я настоятелем разрушенного храма в почти забытом Богом селе. Муркава называется. Его население ничем не занимается, кроме случайного приработка, да лишь пьёт. И необходимая для нового прихода «двадцатка» пока не набралась. Вместе с тем, везде вокруг села и вдали от него – совершенно чудесные зрелища, воистину Божественные. Там ещё есть одно село, Думовея, где картины естества не менее чудесные. И храм почти целый. Мне рекомендовали его. Оно и к железнодорожной станции поближе, хоть чуть ли ни целый день идти. «Двадцатку» там легче собрать. Но я остановился на Муркаве…
– Очень хорошо. Денис Геннадиевич сказывал мне, что вы поведали ему о том же, но говорил о Думовее. Но это неважно. Я сразу согласился поучаствовать в богоугодном деле. Приложу все свои профессиональные усилия для проектирования, согласования и строительства. Да, об условиях он тоже мне сказал. Об отсутствии условий. Таковое даже лучше.
– Ну, мы всем селом будем вам помогать. Хотя… хотя, это нелегко осуществить, даже почти невозможно. Тамошние мужики ведь окончательно занемогли и разучились что-либо делать полезное. Да. Зато в другом селе недавно разбогател один мужик, и сам предложил мне посильную помощь. Знаете, в тех местах много чего странного случается, несмотря на повальное недомогание, а раньше случалось даже мифическое…
И священник рассказал архитектору об удивительных явлениях и событиях того края. О Сусанне и её приёмыше Васильке, помощнике в любых делах. О том, как он помог Семирякоау разбогатеть, а тот в свою очередь охотно помогает другим в созидательных делах. Не забыл и о легендах, в том числе о помещике Флавьеве. О чудесном (или волшебном) изменении его поведения, благодаря некоему камешку, вовсе нерядовому, редко кому попадающемуся. И описал тот камешек со слов местных жителей: ярко-коричневый с краснотцой, иначе говоря, цвета сердца, с едва заметной слоистостью…
Архитектор глубоко задумался. Его неожиданно слишком сильно заинтересовал тот мифический камень. Мелькнула в голове некая неоформленная мысль. Он её пытался вытащить приемлемым словесным аналогом, но не получалось. Оттого-то лицо его выдало напряжение.
– Вы лицом изменились, – опасливо молвил священник, – может быть, я что-то лишнее наговорил, и вы будете отказываться от нашего ещё не начатого дела?
– Нет, нет, что вы, – архитектор пришёл в себя, – так, внезапно пришла одна мысль, пока не получившая развития.
– Вот и чудненько. Значит, наш договор вступает в силу?
– Вступает, и немедленно.
Не откладывая дело в долгий ящик, они тем же вечером поехали на место, чтобы ознакомиться с предстоящим занятием. Архитектор провёл там пару дней. Он подолгу гулял по всей округе. Ему столь по душе пришлось чудное убранство естества, только-только начинающую одеваться в свежую зелень, что непременно захотелось там поселиться, да навсегда. Но были обязательства в городе. Шло проектирование большого градостроительного объекта на завершающей стадии, где он был руководителем. А в том деле задействованы специалисты многих различных отраслей, в том числе и Денис Геннадиевич. Необходимо с ними встречаться, ставить задачи, увязывать усилия.
Ещё, во время прогулок, ему снова залетела в душу та, умом не оформленная мысль, что возникла при упоминании о помещике Флавьеве с его камнем. Ведь он уже писал в своё время о градостроительстве как о некой каинистике, и о преодолении этой каинистики путём создания новой среды обитания, во всём согласной с природой и с промыслом Божьим. Теперь мысль о возделывании пространства проявила себя намного шире и облеклась в довольно ладную мировоззренческую концепцию о пространстве естественном. И вышло что-то естественнонаучное, но не укладывающееся в современную науку. Дело в том, что он вроде не состоялся замечательным естественником в официальном статусе. Но стал в меру известным архитектором-градостроителем, а значит, искусником по изготовлению именно всяческих пространств. И не случайно обе склонности слились воедино. У него с давних пор вынашивалась ладная естественнонаучная концепция о собственном поведении пространства, о его поведенческом начале, основанном на своеобразной, условно говоря, генной структуре. Это поведенческое начало и заявляет о себе обретением конкретных пространственных форм и очертаний. Без поведения ничего не проявляется. И если его грамотно использовать, почему бы ни получить искусственные пространственные сооружения не грубым строительством, а именно тонкой генной инженерией поведения собственно пространства, иначе говоря, его формования в прямом смысле слова. Оно ведь сплошное, подобно глине. Бери и мни его, лепи из него нужное тебе сооружение. Но для того необходимо найти помощника, некий предмет-усилитель, своеобразный кристаллизатор пространства в качестве посредника и орудия.
«И таковой обязательно существует на земле. Кристаллизатор. Вся природа, так или иначе, кристаллизована. А сила, кристаллизующая пространство-вещество, по сути, неизвестна. И можно предположить, что это не что иное, как сила духовного мира. Ничего, кроме силы духа не приходит в голову. А дух, он ведь не только вне пространства, он, так или иначе, растворён в нём, подобно воздуху, растворённому в океане. Значит, вполне возможно существование вещества-пространства в виде некоего минерала, способного насыщаться духом до чрезвычайной степени, растворять его в себе. И где-то он есть, где-то залегает»… – Сия неотступная мысль теперь постоянно пребывала в нём.
Вспоминая тот же рассказ священника о некоем чудном камне, который породил в нём неоформленную тогда мысль, а теперь почти устоявшуюся, у него возникла буря чувств. «А вдруг, – умелец изготовления пространств поймал догадку, ощутив жар, – вдруг он и есть тот самородок, именно тот, и его нужно отыскать именно здесь»! И тотчас мысль его увлеклась в иную плоскость. Его обуздало чувство досады. «Но тогда мой приезд сюда по приглашению священника обретает иную, неожиданную цель, поиск того, что надобно именно мне, – размыслил он, – ведь нехорошо получается, потому что на мою бескорыстную и богоугодную деятельность падает очевидная тень, пусть не материальной, но мзды»…
Архитектор, войдя после прогулки к священнику, отцу Георгию, не мог удержаться, чтобы не рассказать ему о внезапном открытии.
Тот лишь улыбнулся, поскольку ещё не окончательно отошёл от естественных наук, сказав, что идея хороша, но для другого мира, не нашего. Квантового. Это ведь там присутствие наблюдателя меняет поведение материи. И не стал развивать эту тему. Затем они договорились о самом необходимом для начала работ по восстановлению храма. Главное, найти хоть что-то для его подлинности. Фотографии, словесное описание старейших местных жителей, любое сведение, за которое можно было бы зацепиться, чтобы восстановить облик храма. Назначили приблизительную дату возвращения сюда архитектора, плюс-минус несколько дней.
– Я попробую выискать что-нибудь из вами сказанного, а заодно добуду образа для иконостаса, – сказал Отец Георгий, – мне пообещал подсобить новый богатый мужик, Семиряков его фамилия, Павел Саввич. Я уже рассказывал вам о нём. Сам-то он задумал создать картинную галерею из самобытной сельской живописи. Отыскивает художественные изделия по всяким сёлам. Вот и обещал с иконами помочь. А временные тябла Василёк сделает. Он всё умеет.
– Замечательно, – согласился архитектор – оба окажемся при деле.
И он уехал заканчивать большой проект, да заодно написать некий естественнонаучный опус, внезапно родившийся у него между Муркавой и Думовеей. В столичном городе, на своём рабочем месте, после решения вопросов по экологической части проекта, возглавляемой Денисом Геннадиевичем, архитектор невзначай поведал ему о том необычайно душеполезном ландшафте, где только что побывал. И посоветовал обязательно его посетить. «Да, да, – соглашался эколог, – отец Георгий тоже советовал и даже рассказал, как туда добраться своим ходом».
Все обязательства по городским делам завершились к концу лета. Грандиозный проект был удачно окончен. Естественнонаучную статью, а вернее, черновой её вариант он тоже написал и выложил в интернет. Архитектор освободился от больших трудов и, в качестве отдыха, взялся за труд малый, но по ответственности не меньший, чем тот. Подошла оговоренная со священником дата. Он прибыл в Муркаву, поселился там у одинокого мужика, да приглядел себе пустующий дом для покупки. На взгорке у входа в село. С высоким подпольем в пол-этажа и просторной светёлкой в три окна. Оттуда открывались замечательные виды вдаль. Волны холмов, тёмно-зелёные, изумрудные, голубые, бледно-синие, – друг за дружкой последовательно бледнели и размывались по мере удаления к горизонту. И зеркало озера вблизи. Самое то – для размышлений и творчества. Оставалось только найти хозяина да сговориться о цене.
Дом. Архитектор достал из нагрудного кармана коричневатую с краснотцой коробочку из-под обручального кольца. Пустую. Открыл её. Глянул в пустоту. И подышал тихо-тихо. Сердце отозвалось на затаённое дыхание, сжалось и остренько постукивало.
24. Молево
Человек, некто из Муркавы недолго двигался прогулочным путём. Оборотился он после нескольких шагов. И не для того, чтобы кинуть взгляд на удаляющегося злодея, а отозвался на некий сигнал, показавшийся ему значимым. Его заставило оглянуться едва заметное видение, только что мелькнувшее в ручье Пликапике. Отступил назад и снова вошёл в ручей. Он поднял со дна плоский овальный камешек цвета сердца, Повертел сигнальную находку меж музыкальных пальцев. Крепко сжал в кулаке, разжал. На ладони показался кровавый подтёк. А ранки не наблюдалось. Это камень оставил след. Свой. Он отпустил каменный овал. Тот упал к ногам в ручье. На нём там-сям струилось подобие крови, создавая шевелящиеся разводы в воде. Оглядел музыкальную руку, будто ещё удерживающую камень. Водно-кровяное пятно растеклось по всей её поверхности, проникая в поры, сообщив ей дополнительную розоватость.
Послышалось фырканье коня. Человек глянул туда, откуда появился звук, и отскочил к берегу ручья. Оказалось, вовремя. По воде, на полном скаку промчалась лошадь изабелловой масти без седока. Она, отбежав на небольшое отдаление от человека, отклонила шею, глянула на него, сверкнув аквамариновыми очами, и тихо ржанула, будто с одобрительной интонацией. Он проводил её взглядом, полным оторопи вкупе с удивлением, и снова вошёл в ручей. Струйки, подобные крови, воссоединились с разводами на воде, став почти круглым пятнышком, а сама его находка, абсолютно гладкая и чистая, была вдавленной в песок от удара копыта. Перевес возымело любопытство. Человек снова отнял этот минерал от дна. И повторно сжал его. До боли…
Тут мысли у него начали своеобразно выкристаллизовываться под воздействием восходящих потоков некоего дуновения. Они выстраивались в ясные композиционные соотношения меж собой, вырастали небывалым выражением и вытесняли все прежние представления о самом себе. Будто дотронулись они до его сути и стали мять там её, словно глину. Легонько нажимать. Чуть-чуть. Настрой человека вступал в резонанс с таинственными частотами неведомых колебаний, и его естество испытало явные сдвиги. Ощущалась переналадка обычных для него побуждений. Вернее, не переналадка, а возможность настроиться на нужный лад. «Это что-то наподобие колков некоего струнного музыкального инструмента, если сравнить себя с ним, – подумал он. И ясно возник в сознании образ его навсегда оставшейся невесты. И контрабас в её волшебных руках. Она крутит колки, водит по струнам смычком, настраивает его. Тонко прислушивается к изменению тона, чтобы не возникло и намёка на фальшь. Да, да, а ведь она силой своего иного таланта помогала и ему настроиться на нужный лад в его творчестве. Так же тонко, легко и незаметно. Это он только теперь понял. Незримо, будто совсем из иных сфер бытия.
– Инструмент всегда остаётся тем, каким его создал мастер. Но его можно по-всякому настраивать и расстраивать. Покрутил колками туда-сюда, прислушался да настроился. На какой лад надо, на тот настроился. А сам инструмент притом ничуть не изменился. Изменилось его поведение». Но возникло тому сравнению и толика сопротивления. Мало ли кому вбредёт в голову побаловаться на мне-инструменте. Войдёт заинтересованный в том профессионал в умении всяко играть да заигрывать, возьмёт меня, да ударит по струнам. «На мне играть нельзя», – припомнилось из Гамлета, и он тихо посмеялся в нос. Снова из ниоткуда вырисовался образ невесты с контрабасом. «Нет, – он слитно представил всё их совместное пребывание, – я-то никогда не становился её инструментом. Такого и быть не могло. Но, что ни скажи, умела она находить мой собственный настрой. И умела незаметно туда что-то подкидывать, то самое, что не доставало мне, и я лишь силился найти его.
– Колышки, – сказал он вслух, не переставая сравнивать себя с неким таинственным струнным музыкальным инструментом, – я могу их крутить сам. Но на что настраивать эти струны собственного поведения? Кто теперь подскажет? Не лучше бы оставить его вовсе нетронутым.