Злодей подошёл и похлопал его по плечу. Нагловато.
– Мил человек…
Тот спихнул с плеча его изрешеченную канавками руку и, не глядя на него, сказал:
– Мосты у людей чаще всего бывают мысленные. Если вы обладаете силой мысли, сумеете воздвигнуть надёжную переправу где угодно и через что угодно.
– Тогда помогите мне усилить хотя бы существующий мост, – злодей указал носком ботинка на полусгнившее строение.
– Нет. Только сам. Если я усилю его своей мыслью, я и пройду по нему. Или проеду. Никто другой не сумеет этим воспользоваться. Так что, трудитесь, трудитесь и трудитесь. Самостоятельно.
– Угу, – злодей тупо уставился на свои ноги, обутые в «Berluti» цвета кузнечика. Потоптался и поковырял в носу. – Задачка.
Некто из Муркавы ничего больше не желал говорить, и снова отдался постоянным мыслям о настоящем человеческом творчестве и собственном в нём предназначении. Злодей, тем временем, ходил туда-сюда, слегка вспахивая землю подошвами дорогих ботинок. Он тоже соображал о своём, но не постоянном, а приобретённом недавно.
– А знаете, – вдруг оживился он, – я ведь ищу одного своеобычного архитектора. Мне нужен очень своеобычный архитектор, крутой такой зодчий. И я нашёл кой-кого в интернете. А теперь ищу его в натуре. Он поселился в Муркаве. Хочу заказать ему кое-что интересное. Вы, случаем, не натыкались на него?
– Нет, не натыкался, – сказал некто из Муркавы, и не лукавил.
– Ну, пойду пешком… Муркава ведь там, по ту сторону реки.
– Муркава там.
И злодей пошёл по мосту, часто останавливаясь на нём и производя по нескольку скачков в раскоряку.
А некто из Муркавы двинулся задуманным путём в сторону Думовеи.
22. Среднее прошлое
Семидесятые годы прошлого века. Зал бывшего Дворянского собрания, а ныне Большой зал филармонии. Молодой архитектор, можно сказать, завсегдатай здешних музыкальных представлений, сидит в пол-оборота на своём излюбленном месте в первой ложе справа от эстрады, затылком опираясь о мраморную колонну. Слушает концерт произведений для контрабаса с оркестром. Боттезини и Кусевитский. За солирующим инструментом – хрупкая и совсем юная девушка. Едва ли не прозрачная. Архитектор смотрит на неё, погружается в невероятно стройное и необычайно одухотворённое звучание. Инструмент, как известно, громоздкий и по преимуществу мужской. Но эта девушка извлекает из него поистине всё, что надо, не допуская ни недостатков, ни излишеств. Контрабас позволяет испускать из себя, казалось бы, нечто даже вовсе не свойственное ему. Архитектор не прерывает изумлённые вздохи. Его ресницы подрагивают, собственные пальцы музыкального склада шевелятся в воздухе, будто вторя движению музыки. Она – его невеста. Уже целый год. Всё это время оба живут рядышком в одном доме и постоянно заходят друг к дружке. Но исключительно в состоянии жениха и невесты. Она репетирует, он проектирует. Завтра состоится долгожданное венчание. Заказанное ею для него обручальное кольцо давно при нём, лежит на видном месте его рабочего стола и дожидается своего перемещения на палец. А заказанное им для неё обручальное кольцо давно при ней. И тоже пока что не на пальце. По окончании концерта и долгих оваций он не пошёл в артистическую. И не поджидал её у крыльца служебного входа. То – занятие поклонников, жаждущих неведомого им самим наслаждения. Среди них он представлял себя попросту мешающим. Направился домой, предвкушая завтрашнее событие. Только вот незачем было поддаваться совершенно неуместному предвкушению. Незачем. Ведь знал, знал о его несомненном вреде, способном свести на нет всё то, что предстоит. Не остановился и не прогнал. Назойливое оно, витает да витает вокруг любого иного воображения, почти жужжит, подобно крупному насекомому, занимает всё пространство мысли, не давая сосредоточиться на чём-либо, значительно более полезном. А дома, в постели не случилось уснуть. Он пребывал в состоянии чистого ожидания, которое лишь время от времени обволакивала пелена дрёмы, где непременно возникала всякая неприглядная и подозрительная чушь, не менее назойливая, чем давешнее предвкушение, да будто на что-то намекала и над чем-то издевалась. Утром, когда он был уже в дверях перед выходом из дома, слишком трескуче прозвучал телефонный звонок с явной интонацией тревоги. Незнакомый голос на том конце сообщил адрес морга. Он машинально записал на бумажке и сунул её в карман. Далее в его сознании всё смешалось. Он шёл по улице, безразлично выхватывая взглядом куски окружающего мира, и одновременно перед его глазами всплывало нечто схожее с дрёмой. А там вырисовывалась всякая неприглядная и подозрительная чушь, подобная той, что являлась ему ночью. Очевидная явь и призрачный сон перемешивались меж собой, пребывая совместно, сливались в единый событийный поток, не позволяя отличить одно от другого и осмыслить, где он теперь находится на самом деле. Он сбился с пути. Картины сновидений наяву порой куда-то скатывались из головы, освобождая взор на реальность, топтались под ногами, улетали, но немедленно возникали вновь, и вонзались в сознание с ещё большей убедительностью в своей абсурдности. Он понял, что окончательно заблудился в собственном осмыслении окружения. Его стало качать, и он упал. Подоспевшие горожане подхватили его и усадили на скамеечку. Спросили, в порядке ли он. Архитектор кивал головой в знак согласия. Кто-то вызвался его проводить. Он вынул из кармана записочку с адресом морга.
Невеста лежала на каменном столе в подвенечном платье. Фата стелилась по полу. Там же валялась её крохотная сумочка. Он поднял её. Раскрыл. В ней оказалась единственная вещица. Коробочка с обручальным кольцом. Жених открыл коробочку, извлёк оттуда кольцо и надел на холодный палец невесты. И всё. Что было после, он совсем не помнил. Очнулся в своём пустом доме с пустой коробочкой из-под обручального кольца в левом нагрудном кармане пиджака. Позже о случившемся он узнал из рассказов друзей. О том, как отпевали невесту в подвенечном платье с обручальным кольцом на пальце. Не в храме, а подле него, потому что людей пришло слишком много. О том, как она выглядела с печатью вдохновения на лице. О том, как он совсем не плакал, и чуть было не улыбался, унося взгляд на небо. Да, да, говорил архитектор, я вспомнил, я видел её там. Сквозистую. И она посылала мне таинственные знаки. Взглядом и руками. Рассказывали о том, что на кладбище ехать он решительно отказался и велел никогда не раскрывать его местонахождения. Пытались поведать о причине её внезапной кончины, однако жестом руки он будто закрывал им рот, не желая даже слышать это страшное слово: кончина. Да, да, говорил он, я видел её, восходящей верх, и знаю причину её нахождения именно там. Зарытой в земле её нет.
У него осталась пустая коробочка из-под символа будущей бесконечной совместной жизни. Коричневатого цвета с краснотцой. В левом нагрудном кармане пиджака. Что заставляло его не выкидывать ненужную картонку, он не осознавал. Или предполагал некую мистическую связь этих двух вещей, когда-то покоящихся одна в другой. Хотя витала порой в уме некая подсказка этого не делать. Но рука не поддавалась вытащить коробочку и, пусть не выкинуть, а просто положить куда-нибудь. Он будто к ней привык.
23. Недавнее прошлое
Нынешней весной, в небольшом скверике у Лавры на скамеечке сидели двое. Один, худощавый, небольшого роста, в светлой одежде и в шляпе-панамке, другой вполне справный, высокий, одетый в чёрную рясу.
– Я вот гляжу на вас, – говорит священник, – и будто бы лицо ваше мне знакомо давно, хоть представились мы всего-то полчаса назад стараниями Дениса Геннадиевича. У меня такое впечатление, будто нам уже приходилось встречаться. Возможно, в юности.
– Если в юности, тогда вам проще меня узнать, нежели мне. Ведь на вас тогда не было бороды.
– Да, хе-хе, да… вы, часом не поступали в МГУ?
– О. Об этом мало кто знает. Поступал, поступал, на физфак. Правда, ушёл после первого курса и поступил в архитектурный. И не жалею, что стал архитектором. Увлекательное занятие. Но до сих пор естественные науки привлекают меня, я слежу за всеми новшествами, почитываю всякие научные труды великих и малых мужей, сам размышляю.
– Значит, так оно и есть. Мы с вами жили в общежитии на Воробьёвых горах, в одной комнате, когда экзамены сдавали. И потом встречались на общих лекциях. Ведь нас развели по разным группам и по разным ячейкам общежития.
– А, да, конечно. Теперь и я вас опознал юным. Помню, помню, мы тогда, вместо подготовки к экзаменам, всё беседовали о возможных сочетаниях возвышенного и бытового. Каждый это понимал по-своему, но мы не спорили, а просто делились пониманием. Вы тоже ушли после первого курса? Я имею в виду вашу нынешнюю профессию. Кстати, хе-хе, комнатка-то очень даже была похожа на келию.
– Нет. Я окончил университет с красным дипломом, и меня взяли сюда, в другую столицу, в самый престижный НИИ. И женился я здесь. Замечательная жёнушка, умница. И весьма сердечная. А у вас?
– У меня?
– Да, я насчёт супружества.
Архитектор опустил взгляд к нагрудному карману, где постоянно покоилась коричневатая с краснотцой коробочка от обручального кольца, и молча сжал веки. Собеседник уловил это движение глаз и понял, что вопрос его оказался неуместным. Не стал на нём настаивать и продолжил о себе.