Концепции власти в средневековой Руси XIV-XVI вв.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

2) осуществление праведного суда, право на который князь получал напрямую от Бога;

3) защиту своей земли и защиту своих подданных, в особенности тех, кто сам за себя не мог постоять;

4) всестороннюю поддержку православной веры, которая выражалась в строительстве церквей, написании книг, поддержке монастырей и т. д.

Религиозное благочестие и поддержка православной церкви, ставившаяся в заслугу правителям Руси в эпоху средневековья, стало в XIV–XV вв. важной чертой концепции власти московских князей, которые,  начиная с Ивана Калиты, за свое религиозное благочестие находились под особым божественным покровительством.

Полноценные политические концепции, объясняющие размер полномочий княжеской власти, появились в Северо-Восточной Руси в XIV в. Первая из них, сформулированная в послании тверского инока Акиндина к великому князю Михаилу Ярославичу Тверскому, существенно опередила свое время, так как, хоть и разделяла полномочия светских и духовных властей, все же предполагала приоритет княжеской власти над властью духовной. В Московском княжестве первые политические учения возникли в конце XIV – первой четверти XV в. и связаны с именами двух виднейших церковных деятелей этого времени – митрополитов Киприана и Фотия. Оба эти учения, во-первых, предполагали невмешательство княжеской власти в духовные дела, в том числе в вопросах церковной собственности, а во-вторых, ставили власть духовную выше княжеской.

2.3. Изменения в позиционировании верховной власти московского князя и политические идеи конца XV века

Период второй половины XV – начала XVI в. отмечен сразу несколькими событиями, оказавшими существенное влияние на международном положении Руси, а также на позиционирование княжеской власти представителями образованной элиты. Именно в это время в Московском княжестве заканчивается Феодальная война между потомками Дмитрия Донского, московский князь Василий II отказывается принять Флорентийскую унию и заключает в монастырь митрополита Исидора, в 1453 г. турки-османы захватывают Константинополь, в результате чего Московское княжество остается единственным крупным православным государством, и, наконец, в 1480 г. в результате стояния на Угре московскому князю Ивану III удается окончательно сбросить ордынское иго. Все эти события не могли не отразиться в литературной деятельности московских книжников и, конечно, оказали прямое влияние на общественно-политическую мысль набирающего силу Московского государства.

При этом в предшествующий период – во второй четверти XV в. в Московском княжестве идет война между наследниками Дмитрия Донского – его внуком Василием II и удельными князьями Галицкими – Юрием Звенигородским и его сыновьями – Василием Косым и Дмитрием Шемякой. Конфликт в московском княжеском доме, продолжавшийся более двадцати пяти лет, существенно ослабил общерусский авторитет московского правителя. В результате ослабления Москвы претензии на верховную власть в Северо-Восточной Руси вновь выдвигаются в Твери.[191] Так в «Похвальном слове» тверскому князю Борису Александровичу, написанном около 1453 г.[192], помимо традиционных для древнерусских книжников идей о божественном происхождении княжеской власти и преемственности с правителями эпохи Древней Руси («И иже по благодати божии и данного богомъ на утвержение Тверской земли и на крепость человеческому роду да въсхвалимъ и почтем благороднаго и благовернаго и иже от чрева матерня богомъ обетованного (князя Бориса Александровича. – В.Т.) <…> …и такова государя являет богъ и иже от Владимера, добре да ублажим богомъ преблагославеннаго»[193]), в данном произведении не раз встречается идея о царском достоинстве тверского князя: «…слыша велиции рустии князи и велможи премудрость и крепость великаго князя Бориса Александровича, в богомъ обетованной той земли царствующа <…> И сий же самодержавный государь, великий князь Борис Александровичь… а самъ же царскымъ венцемъ увязеся (выделено мной. – В.Т.)»[194]. Я.С. Лурье отмечает, что в данном произведении присутствует также идея о том, что тверской князь достоин не только тверского престола, но и престола всея Руси[195], т. е. великого княжения Владимирского. При этом идея царской власти Бориса Александровича не связана с размышлениями о духовном падении Византии, в то время как царские полномочия объясняются в первую очередь внутренней прочностью и международным авторитетом тверского князя, а не его родственными связями с византийскими правителями или же чистотой русского православия[196].

Однако уже к 50-м годам XV в., после завершения борьбы за московский престол и окончательной победы Василия II, Москва возвращает себе статус главного города в русских землях, в то время как статус правителя Московской Руси существенно возрастает после двух событий, а именно – неприятия Василием II Флорентийской унии 1439 г. и падения Константинополя в 1453 г. Эти события явились, по мнению некоторых исследователей, отправной точкой развития последовательной концепции «русского царства», которая во многом основывалась именно на византийской модели восприятия верховной власти[197].

При этом московские книжники далеко не сразу дали свою оценку произошедшим событиям. По мнению Я.С. Лурье, нет оснований полагать, что в середине XV в. отрицательная оценка Флорентийской унии и вытекающие из этого политические идеи проникли в московское летописание[198]. Это произошло несколько позднее и связано с двумя произведениями, а именно с «Повестью о Флорентийском соборе» Симеона Суздальца и «Словом избранном от святых писаний еже на латыню».

В первом памятнике, созданном, по предположению Л.В. Черепнина, во второй половине 1440-х гг. иеромонахом Симеоном, сопровождавшим митрополита Исидора на Ферраро-Флорентийском соборе 1437–1439 гг.[199], подчеркнута роль великого князя Василия Васильевича, который уподобляется не только крестителю Руси Владимиру I, что, как показано выше, было вполне традиционно для московских книжников, но и византийскому императору Константину[200]. Переработанная московскими книжниками повесть Симеона Суздальского составляет первую часть произведения «Слово избрано от святых писаний иже на латыню»[201] созданного в 1461–1462 гг., которое по одной версии приписывается тому же Симеону Суздальскому, по другой – известнейшему книжнику Пахомию Сербу. Текст «Слова» помещен под 1437–1439 гг. в Софийской II, Воскресенской, Симеоновской и Никоновской летописях, а также в московских летописных сводах 1479 г. и конца XV в.[202]

В данном произведении великий князь Василий Васильевич предстает в качестве защитника истинного православия: «и тако благочестия делатель благовенчанный царь Василеи духом божественны распаляемъ, взревновавъ по Бозе и по святом законе благовериа… и оутверждая святоую си церковь непоколебимоу»[203]. Именно московскому князю, согласно данному произведению, принадлежит инициатива созыва поместного собора епископов для избрания митрополита: «и не мози зрети святыа церкви безъ оутца <…> сбирае к себе соборъ и съзываетъ архиепископы и епископы земель свои…»[204].

Завершается же произведение развернутой похвалой Василию II, в которой еще раз подчеркивается роль великого князя как защитника православной веры: «…и на богоизбранного стола роускаго на церковнаго правителя… споспешника истине высочаишаго исходатая благоверия мудраго изыскателя святых правилъ божественного закона благоверна великаго князя Василья Васильевича истинныа веры православиа боговенчанного царя всея Руси (выделено мной. – В.Т.)»[205].

В данных произведениях присутствуют идеи, согласно которым сфера полномочий великого князя распространяется на церковь, так как князь, во-первых, обличает Исидора и открывает его измену православию, во-вторых, заключает митрополита в монастырь, и, наконец, в-третьих, созывает собор русских епископов. При этом подобное вмешательство светской власти в церковные дела оценивается московскими книжниками как вполне законное и правильное[206].

Подобная оценка деятельности Василия II дала основания М.А. Дьяконову считать, что именно вследствие событий Флорентийской унии и последовавшего затем отстранения митрополита Исидора московский князь приобретает новые функции блюстителя православия[207]. Однако, по мнению В.Е. Вальденберга, идеи о новых полномочиях князя как защитника православия не следует связывать с Флорентийской унией, так как право вмешательства князя в церковные дела приписывалось князю еще с первых веков распространения христианства на Руси.

Представления, согласно которым великий князь может и должен вмешиваться в церковные дела, встречаются еще в начале XIV в. в послании инока Акиндина, в то время как концепции, проповедующие независимость церкви от государства, известные по трудам церковных деятелей первой половины XV в., продолжают существовать в XVI–XVII вв.[208] Авторы повестей о Флорентийском соборе не рассматривают вмешательство князя в церковные дела как нечто новое и неслыханное, из чего можно сделать вывод, что если касаться литературных явлений, то влияние унии можно видеть в первую очередь в том, что она укрепила уже существовавшие к тому времени права князя в области церкви, продемонстрировала полезность этих прав для самой церкви, а также укрепила в определенной среде общества представления о нераздельности этих прав с сущностью княжеской власти[209].

В известной степени доказательством важности и актуальности для московских книжников идей о церковно-религиозной власти князя могут служить послания первого автокефального митрополита Ионы[210], виднейшего книжника и церковно-политического деятеля второй половины XV в. Так, в тексте послания в Литву митрополит, говоря о своем избрании, сообщает, что оно произошло «поминаа прежнее на насъ повеление святаго царя и вселенскаго патриарха и всего святаго вселенскаго збора, и по думе господина, сына моего, великого князя Василья Васильевича»[211]. В другом послании, адресованном киевскому князю Александру Владимировичу, митрополит Иона награждает московского князя всевозможными эпитетами и говорит, что «благородный, благоверный, благочестивый, христолюбивый великый князь Василей Васильевичь, поборая по Божьей Церкви, и по законе и по всем православномх християньстве и по древнему благолепию… (выделено мной. – В.Т.)»[212], а также сравнивает Василия II с византийским императором Константином и крестителем Руси Владимиром I: «…и ревнуя святымъ своимъ прародителемъ, благочестивому святому первому православному и равному святымъ Апостоломъ великому царю Констандину и великому всея рускыя земля владателю, святому и равному же святымъ Апостоломъ великому князю Владимеру… (выделено мной. – В.Т.)»[213].

Как уже отмечалось выше, сравнение московских правителей с величайшими князьями эпохи Древней Руси было довольно распространено в среде московских книжников и служило, в том числе и идеологическим целям, однако упоминание в качестве прародителя Василия II греческого императора Константина Великого в середине XV в. во многом уникально. Митрополит Иона не просто сравнивает Василия II с Константином Великим и Владимиром I, он отмечает преемственность русских князей и византийских императоров задолго до того, как эта концепция нашла отражение трудах московских книжников начала XVI в.

Интересна также связь сочинений древнерусских книжников о Флорентийском соборе с возникшей в середине XV в. концепцией русского царства. По мнению К.Ю. Байковского, возникновение идеи русского царя было маловероятно без потери сакрального авторитета прежним царем, т. е. византийским императором. Случилось это как раз после Флорентийской унии, а затем последовала фактическая гибель Византии[214]. Московский князь Василий II первым из русских правителей был назван царем при жизни в третьей редакции «Жития Сергия Радонежского», которое было создано около 1442 г. Пахомием Сербом[215]. Вместе с этим использование царского титула в отношении Василия II не носит постоянный характер и употребляется, по-видимому, в зависимости от предпочтений того или иного книжника. В произведениях московских книжников XVI в. по отношению к Василию II продолжают использоваться прежние титулы, такие как «великий князь Владимирский и Московский»[216].

В уже упоминаемой нами «Повести о Флорентийском соборе» Василий II так же неоднократно именуется царем[217]. Последняя редакция этого памятника, созданная, вероятно, в 1458–1460 гг.[218], доносит слова греческого императора Иоанна, обращенные к Василию II: «В них же есть государь великии, брат мой, Василеи Васильевичь, ему же восточнии царие прислухаютъ, и велиции князи с землями служат ему, но смирениа ради благочестиа и величьством разума благовериа не зовется царем, но князем великим русских своих земель православиа»[219]. В данном отрывке отмечен факт, имеющий, на наш взгляд, немаловажное значение. Книжник – создатель данного произведения – отмечает, во-первых, ведущее положение московского князя в русских землях, восстановленное после Феодальной войны, а во-вторых, сообщает о том, что власть Василия II распространяется также на неких «восточных царей». Скорее всего, в данном случае речь идет о татарских царевичах, которые к моменту написания повести обороняли восточные рубежи Московского княжества[220].

Таким образом, согласно повести, московский князь, во-первых, именуется верховным правителем в русских землях, в то время как де-юре независимыми от Москвы оставались Тверь, Рязань, Ярославль, половина Ростовского княжества, а также большой самостоятельностью пользовалась Новгородская земля. Во-вторых, московский правитель уже не воспринимается как ордынский вассал, напротив – его власть распространяется на некоторых царей. И, наконец, в-третьих, Василий II признается равным византийскому императору, так как по отношению к русскому князю используется термин «брат», подразумевающий равенство правителей. Все эти факты позволяют сделать вывод о том, что в среде общественно-политической мысли второй половины XV в. начинается новый этап осмысления власти московского князя, властные полномочия которого оказываются существенно шире, чем в предыдущие эпохи.

Однако, несмотря на то, что в общественном сознании наметились определенные сдвиги в восприятии власти московского князя, русские земли все еще оставались подчиненными ордынским ханам, хотя Золотая Орда в середине XV в. прекратила свое существование. На позорный факт зависимости от Орды, по сообщениям Сигизмунда Герберштейна, постоянно обращала внимание вторая жена Ивана III – византийская царевна Софья Палеолог, которая старалась смягчить унизительные обряды по отношению к татарам. В итоге, как отмечает Дьяконов, по настоянию Софьи великий князь решился на свержение ига, а взгляды самой царицы в данном случае совпали с давними ожиданиями русских князей и политическими взглядами представителей общественной мысли Московского княжества[221]. Освобождение русских земель от иноземного владычества, произошедшее в 1480 г., естественно, не могло не оставить след в трудах московских книжников, в то же время оно напрямую повлияло на восприятие власти московского правителя.

Об этих изменениях позволяет судить один из важнейших памятников русской публицистики XV в., посвященный освобождению Руси от ордынского владычества, под названием «Послание на Угру» ростовского архиепископа Вассиана Рыло, который, по мнению большинства историков и филологов (Л.В. Черепнин, М.Н. Тихомиров, А.Н. Насонов, И.М. Кудрявцев), являлся одним из идеологов формирующегося Российского государства и отражал в своем произведении взгляды широких слоев населения, требовавших дать отпор нашествию хана Ахмата[222].

Об изменениях, произошедших к 80-м гг. XV в. в позиционировании образованным слоем русских земель власти московского правителя, может косвенно свидетельствовать форма обращения к великому князю. Титул Ивана III, который Вассиан Рыло использует в самом начале послания («Благоверному и христолюбивому, благородному и Богом венчаному, Богом утвержденному, въ благочестии всеа вселенныа концих въсиавшему, паче же во царих пресветлейшему и преславному государю…»[223]), в какой-то степени перекликается с титулованием Василия II, использованным в повести о Флорентийском соборе, и фактически представляет собой титул василевса[224], т. е. византийского императора. В послании ростовского архиепископа мы встречаем широко используемую в среде московских книжников идею о преемственности власти, однако в данном случае она используется не для возвеличивания правителя или легитимации его власти, а для того, чтобы подтолкнуть Ивана III к реальным политическим действиям: «И поревнуй преже бывшим прародителем твоим, великим князем, не точию обороняху Русскую землю от поганых, но и иныа страны имаху под себе…»[225].

Более того, в послании прослеживается идея о совершенно ином качестве власти правителя после победы над татарами: «Ныне же той же господь, аще покаемся вседушевно престати от греха, и возставит нам господь тебе, государя нашего, яко же древле Моисиа и Исуса и иных ссвободивших Израиля. Тебе же подаст нам господь свободителя новому Израилю, христоименитым людем… <…> Се твердое, и честное, и крепкое царство дастъ господь богъ в руце твои, богом утвержденный государю, и сыновомъ сыновъ твоих в род и в род в веки (выделено мной. – В.Т.)»[226]. Таким образом, для архиепископа Вассиана факт освобождения русских земель от татарского ига являлся непременным условием получения Иваном III от Бога «крепкого царства», власть над которым будут сохранять потомки московского князя, что, опять же, находится в непосредственной связи с идеями московских книжников о преемственности власти.

Таким образом, можно отметить ряд событий второй половины XV в., повлиявших на восприятие московскими книжниками великокняжеской власти:

1) восстановление Москвой после конца Феодальной войны ведущего положения в русских землях;

2) неприятие Василием II Флорентийской унии и изгнание митрополита-униата Исидора;

3) падение Константинополя под ударами турок-османов в 1453 г.;

4) окончательное освобождение русских земель от ордынского ига, после стояния на Угре 1480 г.

[191] Лурье Я.С. Идеологическая борьба… С. 360–361.

[192] Там же. С. 360. Об этом произведении см.: Лихачев Н.П. Инока Фомы слово похвальное о благоверном князе Борисе Александровиче. – СПб.: Типография М.А. Александрова, 1908; Шахматов А.А. Отзыв об издании Н.П. Лихачева. – СПб.: Типография М.А. Александрова, 1909; Лурье Я.С. Роль Твери в создании русского национального государства // Ученые записки ЛГУ. 1939. № 36.

[193] Инока Фомы слово похвальное. С. 268.

[194] Инока Фомы слово похвальное. С. 280.

[195] Лурье Я.С. Идеологическая борьба… С. 361.

[196] Там же. С. 361.

[197] Подробнее о ней и ее связи с представлениями о «русском царстве» см.: Савва В.И. Московские цари и византийские василевсы. К вопросу о влиянии Византии на образование идеи царской власти московских государей. – Харьков, 1901; Барсов Е.В. Древнерусские памятники священного венчания на царство в связи с греческими их оригиналами. М., 1893; Горский А.В. О священнодействии венчания и помазания царей на царство // Прибавление к изданию творений святых отцов в русском переводе. – М., 1882. Ч. 29. С. 117–151; Вернадский Г.В. Византийские учения о власти царя и патриарха // Сборник статей, посвященный памяти Н.П. Кондакова. – Прага, 1926. С. 143–154.

[198] Лурье Я.С. Идеологическая борьба… С. 367.

[199] Дробленкова Н.Ф. Симеон Суздальский [Электронный ресурс] // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН. 2006–2011. Режим доступа: http://lib.pushkinskij dom.ru/ Default.aspx?tabid=4595 (Дата обращения: 01.06.2021).

[200] Дьяконов М.А. Указ. соч. С. 55.

[201] Текст приводится по: Попов А. Историко-литературный обзор древнерусских полемических сочинений против латинян (XI–XV вв.). – М.: Квадрига, 1875. С. 360–395.

[202] Дробленкова Н.Ф. Слово избрано от святых писаний… [Электронный ресурс] // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН. 2006–2011. Режим доступа: http://lib. pushkinskij dom.ru/Default.aspx?tabid=4633htlm (Дата обращения: 01.06.2021).

[203] Попов А. Указ. соч. С. 380.

[204] Там же.

[205] Там же. С. 384.

[206] Вальденберг В.Е. Указ. соч. С. 144.

[207] Дьяконов М.А. Указ. соч. С. 56.

[208] Вальденберг В.Е. Указ. соч. С. 145.

[209] Там же. С. 146.

[210] Подробнее о них см.: Вальденберг В.Е. Указ. соч. С. 146–153.

[211] РИБ. Т. VI. № 64. Стб. 539–540.

[212] РИБ. Т. VI. № 66. Стб. 559.

[213] Там же. Стб. 559–560.

[214] Байковский К.Ю. Развитие концепций царства, святости и войны за веру в трудах московских книжников XV века: дисс. … канд. ист. наук. – М., 2003. С. 34–35.

[215] Третья Пахомиевская редакция Жития Сергия Радонежского // Б.М. Клосс. Избранные труды. Т. 1. – М.: Языки русской культуры, 1998. С. 437.

[216] РГАДА. Ф. 357. Оп. 1. Д. 214. Л. 1.

[217] Байковский К.Ю. Развитие концепций. С. 35.

[218] Синицына Н.В. Указ. соч. С. 80.

[219] ПСРЛ. Т. XVIII. С. 178.

[220] Байковский К.Ю. Развитие концепций. С. 37.

[221] Дьяконов М.А. Указ. соч. С. 65.

[222] Послание на Угру Вассиана Рыло. С. 672.

[223] Там же. С. 521.

[224] Байковский К.Ю. Указ. соч. С. 42–43.

[225] Послание на Угру Вассиана Рыло. С. 528.

[226] Там же. С. 534.