Концепции власти в средневековой Руси XIV-XVI вв.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Всесторонний исторический анализ периода образования централизованного государства в русских землях в XIV–XVI вв. содержится в работах А.А. Горского. Его исследования, основанные на всем комплексе доступных на сегодняшний день источников по периоду русского средневековья, посвящены политической истории княжеств Северо-Восточной Руси[51], отношениям московских князей с Золотой Ордой[52], а также проблемам средневековой ментальности и восприятию исторических личностей[53].

Отметим, что в силу специфики изучаемой нами проблемы большинство историографических работ написано на русском языке. Однако зарубежные исследователи также интересовались изучаемым нами периодом. Эпоха русского средневековья и формирования централизованного государства в Северо-Восточной Руси анализируется в трудах. Дж. Феннела, Э. Клюга, Ч. Гальперина[54]. Довольно подробно в зарубежной литературе изучен вопрос формирования национальной идентичности или протонациональных дискурсов[55].

Подводя итог, хочется отметить, что, с точки зрения автора, основные задачи данного исследования состоят в том, чтобы попытаться объединить темы, касающиеся генезиса идеологии Московской Руси, сути и восприятия природы княжеской власти, а также особенностей развития концепта «Русской земли» как вотчины московских князей, в едином ключе, наметив новые подходы к комплексному изучению вышеуказанных проблем. По нашему глубокому убеждению, исследование периода образования Русского государства далеко не завершено. Это время скрывает великое множество исторических тайн, но вместе с тем его изучение может дать ответы на многие вопросы, актуальные для современной России, понять, кто мы есть на самом деле и куда лежит путь нашего народа.

Глава 1

О книжниках и развитии общественно-политической мысли в Московском княжестве в XIV – начале XVI века

Большинство дошедших до нас источников по истории XIV-XVI вв. были созданы именно книжниками – придворными княжескими или митрополичьими летописцами, агиографами и публицистами, принадлежащими, в большинстве своем, к среде православного духовенства. Историю практически любого русского средневекового произведения можно представить, прежде всего, как историю работы над ним древнерусского книжника. При этом книжники, как правило, не просто копировали текст той или иной летописи или произведения, а вносили в текст сознательные или подчас бессознательные изменения, создавали новый памятник на основе предшествующих списков или исправляли текст, доставшийся им от предшественников в соответствии со своими задачами и мировосприятием[56].

Исследователи выделяют множество градаций «книжных деятелей», помимо, собственно, авторов[57], а именно редакторов текста, составителей различных сборников или летописных сводов, стилистических правщиков и др. В процессе работы древнерусского книжника текст получал частицу его индивидуальности, а также претерпевал ряд изменений – от существенных, порой меняющих смысл всего текста до совершенно незначительных, вызванных прежде всего невнимательностью. Степень «вмешательства» книжника в тесты была также разная: переписывая тексты летописей или каких-либо публицистических произведений, он мог позволить себе дополнять их кусками собственного сочинения, компилировать различные редакции, добавлять пространные комментарии, существенно меняющие первоначальный текст.

В то же время важной частью работы книжников было переписывание текстов религиозного характера, таких как Евангелие, Псалтырь, сочинения отцов церкви и др. Подобные сочинения были в любом древнерусском монастыре, их совокупность складывалась в так называемые монастырские сборники, составлением и обновлением которых также занимались книжники. При этом в подобных сборниках могли присутствовать как объемные религиозные сочинения, как, например, широко распространенная в средневековой Руси «Лествица» Иоанна Синайского и другие труды святого, так и отдельные небольшие «слова», поучения и отдельные статьи, объединенные в сборники. В монастырях регулярно составлялись списки имевшихся книг, сами сочинения обновлялись и переписывались, над одной книгой могли работать сразу несколько книжников, живших в разное время, придавая тем самым тексту определенную уникальность. Вышеуказанные тексты, без сомнения, подвергались значительно меньшей редактуре, чем летописи или же публицистические произведения, хотя и получали частичку «индивидуальности» работавшего над ними книжника.

Таким образом, «индивидуальность» книжника сталкивалась с «индивидуальностью» текста[58]. При этом нельзя сказать, что древнерусский книжник оставался «один на один» со своим текстом: его окружали другие книжники, которые могли вести с ним совместную работу над одним текстом. Важную роль играл заказчик – влиятельное светское или духовное лицо, заинтересованное в определенном изложении событий, и, наконец, сам книжник принадлежал к особой социокультурной среде со своими ценностями, в то время как его труд имел идейное значение для той или иной обстановки[59].

В процессе изучения деятельности древнерусских и московских книжников, конечно, стоит упомянуть проблему авторства. В некоторых случаях мы знаем имя книжника-составителя или даже заказчика летописного свода, как, например, монаха Лаврентия, переписавшего для суздальско-нижегородского князя Дмитрия Константиновича летопись, впоследствии названную Лаврентьевской в его честь. Краткие заметки об авторах также встречаются в публицистических произведениях, как, например, в Похвале Ивану Калите из Сийского Евангелия, известно имя Софония Рязанца, вероятного автора «Задонщины». Иногда сведения о книжнике-создателе, заказчике и даже месте написания содержат тексты религиозного содержания, однако часто древнерусские книжники XIV–XVI вв. – авторы и переписчики различных текстов остаются безымянны, хотя даже этот, некоторое время назад непоколебимый, тезис в новейших исследованиях часто подвергается критике[60].

Как отмечалось выше, в контексте данного исследования под собирательным термином «книжники» мы будет подразумевать не только средневековых летописцев и агиографов, о специфике работы которых упоминалось выше, но также и авторов других письменных памятников, таких как послания, поучения, похвалы и др., так как авторы этих памятников, зачастую занимавшие важнейшие церковные должности, также принадлежали к образованному слою средневековой Руси и являлись носителями тех же идей и ценностей. Значения термина «книжники», как нам представляется, можно распространить еще шире – на авторов всех письменных памятников, включая духовные и договорные грамоты русских князей, памятники законодательства и др., которые хотя сами и не являлись непосредственными авторами текстов, однако также принадлежали к образованному слою средневековой Руси и обладали тем же мировоззрением.

                                                                                                                                                   ***

Период истории русского средневековья XIV–XVI вв. традиционно именуется периодом складывания Русского централизованного государства на землях Северо-Восточной и Северо-Западной Руси. Именно в это время следует искать предпосылки образования самого крупного и одного из мощнейших государств средневековой Европы, поскольку тогда формировались политическая и экономическая системы, происходило складывание социальных институтов, отличных от Древнерусского государства. Однако объединение русских земель происходило не только силой меча и дипломатии. Параллельно с процессом политического объединения шла всеобъемлющая идеологическая работа, которую проводили московские книжники. Характер их деятельности свидетельствует, по мнению А.А. Шахматова, об общерусских интересах, о единстве русских земель в такую эпоху, когда эти понятия едва только возникали в мечтах московских правителей[61].

Вместе с тем было бы неверно представлять московских книжников исключительно как выразителей идей и чаяний правящего класса Московского княжества. В большинстве своем представители общественно-политической мысли Московской Руси, принадлежавшие к среде духовенства, осуществляли свою работу в соответствии с религиозным восприятием окружающего мира и происходящих в нем событий. Обладая доскональным знанием Священного Писания, а также других христианских текстов, древнерусские книжники в своих сочинениях проводили параллели с библейскими сюжетами, постоянно находя в окружающих событиях свидетельства Божьего Промысла. Подобные «религиозные мотивы, вплетающиеся в ткань произведений древнерусских книжников», по мнению А.И. Клибанова, «не могут быть отброшены как довески или шелуха без ущерба для изучения их как памятников средневековой мысли и литературы»[62].

Кроме того, нельзя не отметить другую специфическую черту, а именно особый провиденциализм, свойственный всем без исключения древнерусским книжникам и авторам. Восприятие и изображение политических событий, таких как, например, борьба князей за великое княжение Владимирское или нападения татар на русские земли, осуществлялось в рамках свойственного средневековому сознанию представления о том, что события земной жизни, как человека, так и целого народа, являют собой отражение событий мира духовного. В творчестве древнерусских книжников действовал принцип, согласно которому то или иное событие играло значимую роль, «поскольку оно являлось со-Бытием»[63], в то время как различные факты земной жизни представлялись древнерусским книжникам не иначе как знаками, связанными с Божьим Промыслом и непосредственным волеизъявлением Творца[64]. Древнерусские летописцы в своих произведениях редко выражали безусловную поддержку тому или иному правителю, предпочитая наблюдать и подмечать божественные знамения, а также вписывать современные им события в собственную картину мира, сообразно с законами Священного Писания.

Конечно, указанные особенности касаются в первую очередь мировосприятия летописцев. Летописание в средневековой Руси представляло собой скорее не частное, а общественное дело. Летописи писались по заказу князей или церковных иерархов, зачитывались вслух перед избранной аудиторией[65] и, без сомнения, являлись одним из важнейших элементов средневековой социокультурной жизни. В рассматриваемую нами эпоху позднего русского средневековья основной ветвью развития летописного дела стало именно московское летописание, пришедшее на смену киевскому, а затем владимиро-суздальскому и ростовскому. Дошедшие до нас памятники московского летописания – наследие периода образования Русского централизованного государства, которое в большей степени отразило формирование общерусской письменности и культуры, что отвечало исторической роли Московского княжества[66].

Исследователи относят начало московского летописания к XIV в. Оно велось уже во второй четверти XIV в. при дворе переехавшего в Москву митрополита Петра, поскольку поздние московские летописи, составители которых использовали в своей работе более ранние и не дошедшие до нас своды, отмечают точными датами как московские, так и митрополичьи события этого времени[67]. Более того, есть основания полагать, что московское летописание началось даже раньше переезда митрополичьего двора. Л.Л. Муравьева относит начало московского летописания к первым десятилетиям XIV в.[68], т. е. ко времени правления князя Юрия Даниловича. В наиболее ранних известиях московского летописания определяются, таким образом, два центра, а именно двор митрополита и двор московского князя[69].

Похожая ситуация сохранялась во времена правления Ивана Калиты, одного из сильнейших московских правителей XIV в. Именно к периоду 30–40-х гг. XIV в. относится создание важнейших памятников раннесредневековой Москвы – первой редакции жития митрополита Петра, а также посмертная похвала Ивану Калите, помещенная в Сийское Евангелие[70]. Эти тексты прекрасно отражают окрепшее положение молодого Московского княжества, причем как политическое, так и религиозное.

В середине XIV в. упомянутые два центра летописания сливаются в один: московские книжники с одинаковым вниманием следят за действиями как князя, так и митрополита, обнаруживая в своем изложении поразительное единство княжеских и митрополичьих интересов, что объясняется деятельностью митрополита Алексея, игравшего ведущую роль в московской политике при малолетнем князе Дмитрии Ивановиче. Прямое свидетельство существования официальной московской летописи, отражавшей драматичные события эпохи Дмитрия Донского, читается в составе «Свода 1408 г.», известного по Троицкой летописи. С этим сводом, имевшим общерусский характер, связано дальнейшее развитие летописания в других русских землях, таких как, например, Тверь[71].

Таким образом, к концу XIV в. московскими книжниками не просто велись отрывочные записи о примечательных событиях, но и осуществлялся полный обзор всей русской истории, наличие в котором «Повести временных лет» объясняется, по мнению М.Д. Присёлкова, продолжением традиций, восходящих к владимирскому летописанию мономаховичей, рассматривающих «Повесть временных лет» в качестве своей родовой летописи. Отметим, что не только московские книжники ставили «Повесть временных лет» вначале собственных летописей, подчеркивая тем самым важность ее политических заветов и преемственность нынешней истории с эпохой Древнерусского государства. Схожую тенденцию можно видеть в других летописных центрах – Твери и Нижнем Новгороде, чьи князя во второй половине XIV в. активно боролись с московскими князьями за великокняжеский ярлык и, вероятно, рассматривали историю своих княжеств как продолжение истории киевской[72].

Как отмечают многие ученые, начиная со второй половины XIV в. русская письменность попала под сильное влияние южнославянской письменности, которое существенным образом затронуло древнерусскую книжную традицию, а также литературную деятельность московских книжников. Отечественные и зарубежные исследователи (Д.С. Лихачев, С.С. Авернцев, Д.Л. Спивак, Р. Пиккио, Х. Гольдблатт и др.) связывают второе южнославянское влияние с духовным и культурным подъемом Византийской империи, сильным монашеским движением, возникшим под воздействием исихазма, а также с восстановлением культурных и торговых связей между Русью, южнославянскими странами (в первую очередь Болгарией и Сербией) и Византией[73]. Изменению подверглась древнерусская письменность (орфография, орнаменты, особенности языка), также подверглись исправлению богослужебные книги, большое распространение получила переводная с греческого литература. Так, рукописи XV в., помещенные в монастырских сборниках, содержат целый корпус произведений отцов церкви: Василия Великого, Исаака Сирина, Аввы Дорофея, Григория Синаита, Григория Паламы и др. Культурные связи осуществлялись главным образом через монастыри, количество которых существенно увеличилось начиная со второй половины XIV в.[74] Именно монахи-книжники, воодушевленные идеями исихазма, составляющие переводы сочинений аскетического, полимического и догматического характера, сыграли определяющую роль в связях между Византией и славянскими странами[75]. Более того, начиная с XV в. из завоеванных турками Болгарии и Сербии на Русь переселяется значительное число религиозных деятелей, наиболее известными из которых были выдающиеся книжники своего времени – митрополиты Киприан и Григорий Цамвлак, а также иеромонах Пахомий Логофет[76], ставший автором первого русского хронографа.

Период первой половины XV в., совпавший со вторым южнославянским влиянием, в особенности время правления в Московском княжестве сына Дмитрия Донского Василия I, с нашей точки зрения, можно рассматривать как один из периодов наивысшего развития раннемосковской книжности. В это время по инициативе крупнейшего религиозно-политического деятеля и незаурядного писателя того времени митрополита Киприана был составлен «Свод 1408 г.», завершенный московскими книжниками уже после кончины митрополита, известного также своими посланиями, раскрывающими в том числе и политические взгляды церковного деятеля. В этот период создаются первые памятники Куликовского цикла, отразившие возросшую политическую и объединительную роль Москвы, а именно «Задонщина» и первые редакции летописной повести о Куликовской битве.

Особое развитие получает публицистика: московскими книжниками создаются «Повесть о Темир Аксаке», а также «Повесть о нашествии Едигея», отразившие многие черты сложной внешне- и внутриполитической обстановки рубежа XIV–XV вв. Если «Повесть о Темир Аксаке», написанная при дворе Василия I в первую очередь прославляла московского князя, то «Повесть о нашествии Едигея», помещенная в конце «Свода 1408 г.», отличалась нравоучительным тоном по отношению к московским князьям[77]. Автор «Повести о нашествии Едигея» и книжник, закончивший общерусский летописный «Свод 1408 г.», по мнению Лихачева, являются одним и тем же лицом. Исследователь характеризует его как человека книжного, начитанного в летописях, склонного к назидательной риторике и масштабным историческим сопоставлениям, а также пересмотревшего «все содержание русской истории с точки зрения общности двух периодов: Киевского периода – периода борьбы с половцами и более позднего – периода борьбы с татарами»[78].

После свода митрополита Киприана, по-видимому, около 1418 г., при дворе митрополита Фотия создается еще более обширный общерусский свод, целиком до нас не дошедший, восстанавливающийся на основе более поздних летописей, в особенности по текстам Новгородской четвертой и Софийской первой летописи. С возникновением свода митрополита Фотия московское летописание приобретает подлинно общерусский характер как по объему привлеченных местных летописей, так и по своему влиянию на летописную традицию других регионов, таких как Тверь и Великий Новгород, которые, хотя и противостояли Москве в политическом плане, были не чужды идей общерусского единства[79], что и отразилось в их летописании.

Существенное развитие в период первой половины XV в. получает агиография. При дворе митрополита Киприана создается редакция жития митрополита Петра, московский книжник Епифаний Премудрый пишет житие Сергия Радонежского. В это же время в Москве пишется «Слово о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича» – один из важнейших памятников русской общественно-политической мысли первой половины XV в. Расцвет переживает также религиозно-политическая полемика: до нас дошло несколько посланий митрополитов Киприана и Фотия, а также послания игумена Белозерского монастыря Кирилла, обращенные к великому и удельным князьям, в которых церковные деятели излагают свои взгляды, в том числе на феномен княжеской власти и ее взаимоотношение с властью духовной.

В период второй половины XV в. в московском летописании отчетливо проявляются новые тенденции. С 1470-х гг. великокняжеское летописание Московской Руси, представленное, например, сводами 1472 и 1479 гг., характеризуется проникновением стиля и содержания деловых бумаг московских приказов, отражающих в первую очередь события внешней политики и взаимоотношения с другими государствами. Летописи конца XV в. характеризуются точностью изложения, своеобразным «документальным характером. Однако вместе с этим летописи этого периода оказываются в существенной мере подвергнуты редактуре в духе государственной идеологии того времени, что особо проявляется при исправлении событий, связанных со взаимоотношениями Москвы и Великого Новгорода»[80].

Вторая половина XV в. характеризуется также острыми общественно-политическими дискуссиями. Д.С. Лихачев назвал этот период эпохой исторических размышлений, подразумевая, что в это время на первое место выходят вопросы о том, что есть государственная власть, почему те или иные государства сходят с исторической сцены, до каких пределов простирается власть правителя и в какой мере он отвечает перед Богом за своих подданных[81]. События в восточно-христианском мире в середине XV в., а именно заключение Ферраро-Флорентийской унии в 1439 г. и падение Константинополя в 1453 г., заставили представителей образованного слоя Московского княжества несколько по-иному взглянуть на полномочия великого князя, в то время как завершение объединения русских земель в конце XV – начале XVI в., а также окончательное обретение Русью в 1480 г. независимости от власти Орды породили необходимость создания новых политических концепций и теорий, которые бы описывали изменившееся международное положение Руси и новые пределы власти московского государя.

Московские книжники не обошли своим вниманием важнейшие внешнеполитические события, так же как и события истории русских земель второй половины XV в. Восприятие Феодальной войны в Московском княжестве и объяснение победы Василия II содержится в послании русского духовенства князю Дмитрию Шемяке. Участие московской делегации в Ферраро-Флорентийском соборе и отношение к этому событию церковной элиты нашло свое отражение в нескольких произведениях: «Хождении на Флорентийский собор», «Повести о Флорентийском соборе Симеона Суздальца», а также «Слове избранном от святых писаний еже на латыню», приписываемом, по одной из версий, тому же Симеону Суздальскому, по другой – известнейшему книжнику Пахомию Сербу[82]. В период правления Ивана III развитие московской идеологической мысли проявилось в повестях, посвященных покорению Новгорода, в то время как идеи национальной независимости были отражены в «Послании на Угру» ростовского архиепископа Вассиана Рыло.

Московские митрополиты второй половины XV в., как и их предшественники, принимали активное участие в общественно-политических дискуссиях. Известны послания первого автокефального митрополита Ионы, митрополита Филиппа, а также сочинение митрополита Зосимы «Изложения пасхалии на осмую тысящу лет», в которых вопросы государственной власти и положения московского князя являются одними из центральных. Существенное влияние на московскую общественно-политическую мысль конца XV в. оказало ожидание в 1492 г. конца света: эсхатологическим духом проникнуты многие произведения книжников того времени.

Период конца XV – начала XVI в. – время, когда в среде московских книжников и церковных деятелей формируются основные общественно-политические взгляды и теории, во многом определившие дальнейшее развитие Российского государства в XVI в. Их возникновение обусловлено необходимостью, с одной стороны, собрать воедино достижения общественно-политической мысли предшествующих эпох, а с другой стороны, объяснить изменения в положении Руси как государства, произошедшие во второй половине XV в. «Послание о Мономаховом венце» Спиридона-Саввы и «Сказание о князьях Владимирских», объясняющие происхождение русского княжеского рода от римского императора Августа в какой-то мере явились завершающим звеном развития идеологии Российского государства. В этих произведениях традиционные для древнерусских книжников идеи преемственности власти нашли новое воплощение и стали служить реальным политическим целям России в XVI в., в то время как распространенные в XV в. идеи о византийском наследии получили завершающее развитие в посланиях монаха Елизарова монастыря старца Филофея. И, наконец, особую актуальность приобрели на рубеже XV–XVI вв. вопросы взаимоотношений светской и духовной власти, острое противоречие между которыми проявилось прежде всего в вопросах церковного землевладения и отношения к ересям, получившим широкое распространение со второй половины XV в.

Таким образом, социокультурная среда русского средневековья во многом определяла специфику деятельности древнерусских книжников. Их работа с текстами представляла собой сложный процесс, в котором книжник мог выступать в качестве как автора, так и переписчика, редактора или составителя того или иного сборника. Особенности изложения материала определяли прежде всего мировоззрение книжников – для их текстов характерны постоянные отсылки к Ветхому и Новому Завету и сочинениям отцов церкви, специфическое восприятие происходящих событий через призму религиозного мировосприятия, а также особый провиденциализм.

[51] Горский А.А. Русские земли в XIII–XIV вв. Пути политического развития (далее – Русские земли…). – М.: Институт российской истории РАН, 1996; Его же. Русское средневековье. – М.: Астрель-Олимп, 2010; Его же. Русь: от славянского Расселения до Московского царства (далее – Русь: от славянского Расселения…). – М.: Языки славянской культуры, 2004.

[52] Горский А.А. Москва и Орда. – М.: Наука, 2000.

[53] Горский А.А. «Всего еси исполнена земля русская…»: Личности и ментальность русского средневековья. – М.: Языки славянской культуры, 2001.

[54] Феннел Дж. Кризис средневековой Руси 1200–1304. – М.: Прогресс, 1989; Клюг Э. Княжество Тверское (1247–1485). – Тверь: РИФ, 1994; Гальперин Ч. Татарское иго. Образ монголов в средневековой России. – Воронеж: Новый взгляд, 2012.

[55] См. напр.: Miller D. The Velikie Minei Chetii and the Stepennaia Kniga of Metropolitan Makarii and the Origins of Russian National Consciousness // Forschungen zur osteuropaisechen Geschichte. 1979. B. 26. P. 263–282; Rowland D. Moscow – the Third Rome or the New Israel? // Russian Rewiew. 1996. No. 55. Vol. 4. P. 591–614.

[56] Лихачев Д.С. Текстология… С. 63.

[57] Усачев А.С. Древнерусский книжник: автор, редактор или составитель? (На материале степенной книги) // Диалог со временем. 2009. С. 225–239.

[58] Лихачев Д.С. Текстология… С. 63.

[59] Лихачев Д.С. Указ. соч. С. 63–64.

[60] См.: Столярова Л.В., Каштанов С.М. Книга в Древней Руси (XIXVI вв.). – Текстология… М.: Ун-т Дмитрия Пожарского, 2010. С. 132–134.

[61] Лихачев Д.С. Национальное самосознание Древней Руси. С. 71.

[62] Рудаков В.Н. Указ. соч. С. 10.

[63] Там же. С. 9–10.

[64] Там же. С. 10.

[65] Борисов Н.С. Дмитрий Донской. С. 7.

[66] Муравьева Л.Л. Московское летописание второй половины XIV – начала XV в. – М.: Наука, 1991. С. 3.

[67] Лихачев Д.С. Русские летописи… С. 293–294.

[68] Муравьева Л.Л. Указ. соч. С. 3.

[69] Лихачев Д.С. Русские летописи… С. 294.

[70] См., Каштанов С.М., Столярова Л.В. Еще раз о дате так называемого «Сийского» Евангелия // Сообщения Ростовского музея. – Ярославль, 1995. Вып. 8. С. 3–48.

[71] Муравьева Л.Л. Указ. соч. С. 3.

[72] Лихачев Д.С. Русские летописи… С. 295.

[73] Полежаева Е.А. Второе южнославянское влияние в русской агиографии. Становление стиля «плетение словес» // Вестник МГЛУ. 2012. Вып. 4 (637). С. 119.

[74] О русском иноческом возрождении см.: Байковский К.Ю. Указ. соч.

[75] Полежаева Е.А. Указ. соч. С. 122–123.

[76] Полежаева Е.А. Указ. соч. С. 117–119.

[77] Там же. С. 303.

[78] Полежаева Е.А. Указ. соч. С. 304.

[79] Там же. С. 305.

[80] Лихачев Д.С. Русские летописи… С. 355–360.

[81] Лихачев Д.С. Литература эпохи исторических размышлений // ПЛДР. Вторая половина XV в. – М.: Художественная литература, 1982. С. 5.

[82] Симеон Суздальский [Электронный ресурс] / Н.Ф. Дробленкова// Словарь книжников и книжности Древней Руси. Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН. 2006–2011. Режим доступа: http://lib.pushkinskij dom.ru/ Default.aspx?tabid=4595 (Дата обращения: 01.06.2021).