Концепции власти в средневековой Руси XIV-XVI вв.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Московские книжники и летописцы, без сомнения, сыграли значительную роль в образовании и идеологическом оформлении Русского централизованного государства. Московское летописание, известное с первых годов XIV в. и ведущееся как при княжеском, так и при митрополичьем дворе, с момента своего возникновения встало на позиции общерусского единства, что отразилось в сводах начала XV в. и способствовало объединительным процессам в русских землях. Период первой четверти XV в., совпавший со вторым южнославянским влиянием, явился временем расцвета раннемосковской книжности, когда при монастырях велась активная переводческая и переписческая деятельность, при митрополичьем дворе были созданы основные летописные своды, написаны многочисленные публицистические произведения, а также получила развитие религиозно-политическая полемика, затрагивающая многие стороны жизни Московского княжества, в том числе проблему взаимоотношения церкви и светской власти.

Во второй половине XV в. в московском великокняжеском летописании появляются некоторые новые черты: большее внимание уделяется событиям внешней политики, стиль изложения становится более «документальным» и в то же время официальные летописи становятся существенно более идеологизированы. Особую остроту приобретает на рубеже XV-XVI вв. религиозно-политическая полемика, в которой, наравне с вопросами обязанностей князей и отношений церкви и государства актуализируются вопросы церковного землевладения и наказания еретиков.

Книжники чутко реагировали как на внешнеполитические, так и на внутриполитические события второй половины XV – начала XVI в. Завершение Феодальной войны, неприятие московским князем Василием II Ферраро-Флорентийской унии, падение Константинополя, освобождение от ига и завершение объединения русских земель были отмечены отдельными произведениями московских книжников. В них нашли свое отражение изменения в восприятии властных полномочий московского князя, новые представления об исторической роли Руси и ее месте в мировой истории. И, наконец, в конце XV – начале XVI в. в Московском государстве окончательно формируются концепции, объясняющие происхождение московской династии, историческое место и роль Руси и определившие на долгие годы развитие государственной идеологии.

Глава 2

О сущности княжеской власти и политических теориях XIV – начала XVI века

2.1. Природа княжеской власти

С момента принятия Русью христианства в 988 г. началось теснейшее взаимодействие светских и духовных властей, охватившее все периоды развития Руси как государственного образования. Характер данного взаимодействия не оставался неизменным и, без сомнения, оказал значительное влияние на объединительные процессы в Северо-Восточной Руси в XIV в. и создание на этих территориях Московского государства к началу XVI в.

Политические идеи о природе княжеской власти эпохи русского средневековья, транслируемые через летописные и публицистические памятники, имеют в своей основе несколько значимых компонентов. Во-первых, начиная с X в. сильнейшее влияние на них оказывает христианство. Духовенство стало черпать в Библии, привезенной на Русь из Византии, материал для своей политической проповеди, и именно через Библию русская политическая мысль обогатилась ветхозаветным и христианским учением о власти в целом и царской власти в частности. Во-вторых, без сомнения, имели место представления о природе власти, возникшие ранее в восточнославянском обществе, и они, в свою очередь, не имели никакого отношения к церковно-христианским нормам и правилам.

Идея о богоустановленности власти, традиционная для всего христианского мира, нашла свое отражение в трудах древнерусских книжников, начиная с первых лет существования христианства на Руси. Впервые данная идея встречается в «Повести временных лет» в рассказе об искоренении разбоя при Владимире I. Текст летописи передает слова, сказанные епископами киевскому князю: «ти поставленъ еси от Бога на казнь злымъ, а добрымъ на милованье; достоить ти казнити разбоиника, но со испытомъ (выделено мной. – В.Т.)»[83]. В Никоновской летописи данная история содержит ряд интересных подробностей, касающихся признаков и самой сути власти: «подобает ти со испытаниемъ и разсмотрениемъ злыхъ казнити по закону божественному, а добрыхъ миловати; понеже власть в обоихъ сихъ послушныхъ окормляетъ еже есть страхом и милостию; без сихъ бо власть никакоже пребывает (выделено мной. – В.Т.)»[84]. В данном отрывке, во-первых, четко указывается на право князя казнить и миловать, причем это право санкционировано «божественным законом», а во-вторых, отмечается, что власть как таковая невозможна без «страха и милости».

Эти идеи получили развитие в «Слове о законе и благодати» (XI в.), где, повествуя о крещении Руси, митрополит Илларион отмечает, что «не бы ни единого же противящася благочестному его повелению, да аще кто и не любовию, нъ страхом повелевшааго крещаахуся, понеже бе благоверие его съ властию съпряжено (выделено мной. – В.Т.)»[85]. Конечно, Илларион не обошел в своем труде и вопрос о происхождении княжеской власти, ожидаемо повторив тезис о ее богоустановленности: «добре же зело и веренъ послухъ сынъ твои Георгии, его же сътвори Господь наместника по тебе владычьству… (выделено мной. – В.Т.)»[86]. В дальнейшем церковные деятели и книжники продолжали трансляцию этой идеи. Так, митрополит Никифор, обращаясь в своем послании к Владимиру Мономаху, говорил следующее: «князья избрани бысте отъ Бога и возлюблены бысте Имъ»[87].

Проповедь идеи о богоизбранности власти не прекратилась после монгольского нашествия, причем она велась как среди простого населения, так и среди князей. В «Кормчей» XIII в. содержится раздел под названием «Поучения духовника исповедующимся»[88], где сказано следующее: «такоже и к властемъ страхъ имей и любовь: бося ихъ съблюдешися отъ зла… Всяка власть отъ Бога…» Схожие идеи содержатся в поучении митрополита Алексея (XIV в.), где тот, обращаясь к простому народу, наставляет: «А людская чадь Бога бойтеся, а князя чтите»[89]. Древнерусский книжник, автор жития Александра Невского (XIII в.), в первых строках передает слова пророка Исайи, касающиеся как раз природы княжеской власти: «Тако глаголетъ Господь: Князя азъ учиняю, священни бо суть, и азъ вожю я»[90]. Константинопольский патриарх Нифонт в послании к великому князю Михаилу Ярославичу Тверскому пишет: «Истонно видимъ, яко Богомъ дана ти есть власть и княжение, понеже тщишися и дерьзаеши, ходять людие по правде, въ славу Богу»[91]. Примечательно, что для автора послания характерно разделение власти как таковой и княжения, т. е. власти над определенной территорией.

 Представители интеллектуальной элиты Московского княжества XIV–XV вв. разделяли идею о богоустановленности княжеской власти. Сравнивая Ивана Даниловича Калиту с римским императором Константином, авторы похвалы московскому князю пишут: «О семь бо песнословець глаголеть: “Постави, Господи, законодавца над ними, да разумеют языци, яко человеци суть…”»[92]. О вступлении на московский престол князя Дмитрия Ивановича в «Слове о житии и преставлении» московский книжник сообщает: «И приимщю ему скипетръ дръжавы земля Русскыа, настолование земнаго царства, отчину свою – великое княжение, по даней ему благодати от Бога, чести же и славы… (выделено мной. – В.Т.)»[93]. Данное сообщение вызывает особый интерес, так как власть над великим княжением Владимирским Дмитрий Московский получил не сразу по восшествии на московский престол, а только спустя три года, после борьбы за владимирский стол с Дмитрием Суздальским[94]. Однако для автора «Слова», жившего в первой половине XV в. и, несомненно, знакомого с политическими реалиями второй половины XIV в., данный факт не играет особой роли, «скипетр державы земли Русской» и «свою отчину – великое княжение» Дмитрий получает по Божьей благодати. О получении власти над своей отчиной свыше сам Дмитрий, согласно тексту «Слова», упоминает на смертном одре, обращаясь к боярам: «Отчину свою с вами съблюдох, еже ми передалъ Богъ и родители моя… (выделено мной. – В.Т.)»[95]. Так же как и константинопольский патриарх Нифонт, московский книжник разделяет власть над территорией (княжение) и власть как таковую, выраженную в конкретных проявлениях. Именно о такой власти князя Дмитрия сообщается, что «к свету правя подвластныа, от вышняго промысла правление приимь… роду человечьскому… (выделено мной. – В.Т.)»[96].

Отметим, что в контексте формирующейся средневековой идеологии власти, вся княжеская власть священна, причем в данном случае, говоря о периоде XIV – первой половины XV в., не важен статус князя. Власть удельных князей также представляется священной наравне с властью великих князей. Данный факт представляет собой существенное отличие от идеологии конца XV – начала XVI в., когда именно власть великого князя предельно сакрализируется. В послании игумена Белозерского монастыря Кирилла удельному князю Андрею Дмитриевичу Можайскому, в вотчине которого находился монастырь, датированном 1408 или 1413 г., тезис о богоустановленности власти встречается три раза, именно при личном обращении игумена к князю:

Таким образом, очевидно, что идея о богоустановленности княжеской власти глубоко проникла в книжную и религиозно-политическую традицию русских земель. Из этих представлений русским духовенством и книжниками был сделан ряд важных выводов. Во-первых, о недопустимости силового захвата власти. Во-вторых, мысль о том, что руководство Божьего Промысла предопределяет не только саму власть, но и ее качество. И в-третьих, вывод об особой ответственности князей перед Богом[98]. Рассмотрим подробнее каждый из вышеуказанных выводов применительно к общественно-политической и религиозной мысли XV в.

Представления о недопустимости силового захвата власти получили особое развитие в среде московского духовенства и книжников в связи с Феодальной войной 1425–1453 гг. и спором за московский великокняжеский престол. Симпатии большинства духовенства в этом конфликте были на стороне Василия II, а обстоятельства борьбы были впоследствии изложены московскими книжниками в соответствующем ключе[99]. Наиболее полно идея о тщетности получения власти силовым путем раскрыта в послании российского духовенства к князю Дмитрию Юрьевичу Шемяке, в котором архиепископы Ефрем Ростовский, Аврамий Суздальский, Иона Рязанский, Варлам Коломенский и Питирим Пермский, а также игумены и архимандриты монастырей пытаются отговорить Дмитрия Шемяку от борьбы за великое княжение. Говоря о получении Владимирского княжения его отцом Юрием Звенигородским, авторы послания сообщают: «…отецъ твой Князь Юрьи Дмитриевичь коликое тщание имелъ на начальство Великого Княжения, якоже и древний нашъ праотецъ Адамъ к обожению! И въ Орду отецъ вашъ ко Царю ходилъ, и коликие труды отецъ вашъ самъ подъялъ! А всему православному християньству отъ него – то вначале истома и великие убытки почали быть: а Княжения Великого никакоже не дояглъ, что ему Богомъ не дано, ни земскою изъ начальства пошлиною» (выделено мной. – В.Т.)»[100]. Подобные представления отнюдь не вступают в противоречия с тем, что Юрий Дмитриевич некоторое время занимал великокняжеский престол. Относительно этого факта авторы послания сообщают следующее: «…Богъ ему зде попусти хотению его исполнитися (получить великое княжение. – В.Т.), токмо яко человекомъ на видение, а ему отъ всехъ на осуждение»[101]. Похожие аргументы авторы приводят, говоря о борьбе против великого князя сына Юрия Звенигородского: «…и братъ вашъ старейший, князь Василей восхоте Княжения Великого, не отъ Божия же помощи и воли, но отъ своей гордости и высокомысльства»[102].

При этом авторы послания не только приводят в доказательство своих слов примеры из Священного Писания и Киевского периода русской истории, но и обличают самого Дмитрия Шемяку за неправедную, по мнению авторов, борьбу против Василия II: «…и тобе дияволъ на него вооружилъ желанием самоначалства, разбойнически, ноще татствомъ изгонити его (Василия II. – В.Т.), на крестномъ целованьи; и сотворилъ еси надъ нимъ не менши прежнего братоуийци Каина и окааннаго Святополка»[103]. Великокняжеская власть в данном случае, по мнению авторов послания, представляет собой феномен, не зависящий от воли земных правителей, следовательно, добиваться власти – значит фактически идти против воли Бога. «А Божиею благодатию и неизреченными его судбами, братъ твой старейший Князь Великий опять на своем государстве, – заявляют священнослужители Дмитрию Шемяке и добавляют: – Понеже кому дано что отъ Бога, и того не можетъ у него отняти никто; ему же бо когда Богъ помогати въсхощетъ, и человекъ того озлобити не можетъ»[104].

Второй вывод из идеи богоустановленности власти заключается в том, что свыше предопределяется не только сама власть, но и ее качество. В подтверждение своих взглядов древнерусские книжники приводили следующие слова из Священного Писания: «Аще бо кая земля управится предъ Богомъ, поставляеть ей цесаря или князя праведна, любяща судъ и правду, и властеля устраяеть и судью, правяща…»[105]. Представители общественно-политической мысли Московского княжества также разделяли эти идеи. Именно с праведностью великого князя Василия Дмитриевича автор «Сказания о нашествии Едигея» связывает процветание Русской земли: «Боголюбивому и православному самодръжцу великому князю Василью Дмитриевичю, столь русскиа хоругви дръжащу, и христиане благоденствовахуть в дръжаве его, и земля Русскиа миром украшаема в сихъ доброх и сполнився благоцветяше»[106].

В то же время правление неправедного и несправедливого князя, как, впрочем, и любое другое бедствие или нападение неприятеля[107], являлось наказанием свыше, поскольку все это «Богъ даеть за грехи, а старыя мудрыя отъемлетъ, яко же Исая глаголеть: отъиметь Господь отъ Ерусалима крепость и крепкаго исполина и человека храбра, и судью, и пророка, и смирена старца, и дивна светника, и мудра хытреца, разумьна послушника; и поставлю уношю князяимъ и ругателя обладающа ими»[108]. В доказательство вышеуказанной идеи приводятся слова из сочинения Анастасия Синаита, занимавшего значительную часть Святославова Изборника 1073 г. и получившего широкое распространение в среде московских книжников при митрополите Алексее[109]. В данном произведении вопрос о качестве княжеской власти раскрывается следующим образом: «Да добре съведомо, яко ови князи и царие, достойни таковыя чти, отъ Бога поставляются; ови же паки недостойни суще противу достоиньствомъ людемъ, техъ недостоиньства по Божию попущению или хотению поставляются»; вывод же, сделанный Анастасием, гласит: «егда узришь… недостойна кого и зла царя, или князя, или епископа, не чудися, ни Божия промысла потязай, но разумей и веруй, яко противу беззакониемъ нашимъ тацемъ томителемъ предаемся, тоже и тако зла не останемся»[110].

Согласно третьему из обозначенных ранее выводов, княжеская власть, поставленная Богом свыше, предполагает, помимо прочего, особую ответственность земных владык перед Богом за подвластных им людей, а также за свои поступки. «Князи и вся судья земския слуги Божия суть»[111], – отмечает автор «Поучения князьям». В конце XIV – начале XV в. игумен Кирилл Белозерский пишет великому князю Василию Дмитриевичу: «Ты же, господине, самъ, Бога ради, внемли себе и всему княжению твоему, въ немъ же тяпостави Духъ Святый пасти люди Господня, еже стяжа честною си кровию. Якоже бо великиа власти сподобился еси отъ Бога, толикимъ болшимъ и возданиемъ долженъ еси (выделено мной. – В.Т.)»[112]. При этом за прегрешения князей страдал, с точки зрения православного духовенства и книжников, как сам князь, так и весь народ в целом. В том же послании Кирилл Белозерский пишет: «Аще кто отъ бояръ согрешитъ, не творить всемъ людемъ пакость, но токмо себе единому; аще ли же самъ Князь, всемъ людемъ, иже под нимъ, сотворяетъ вредъ (выделено мной. – В.Т.)»[113]. В уже приводимом нами послании духовенства Дмитрию Шемяке именно на князя возлагается ответственность за нападение татар на Русь и последовавшие за этим беды: «и въ томъ также крови християнские колико пролиялося и въ полонъ въ поганство поведено, и того всего Богъ по томужъ отъ твоею руку изыщетъ»[114].

Ответственность князей перед Богом за неправедные действия ждала их прежде всего после смерти в загробном мире. Так, в наказании князьям тверского епископа Семена (XIII в.) приводится ответ полоцкому князю Константину: «тако и князь, давъ волость лиху человеку губити люди, – князь во адъ и тивунъ съ нимъ во адъ»[115]. Однако подобная «отдаленная ответственность являлась плохой сдержкой для эгоистических стремлений людей того времени»[116], и именно поэтому древнерусские книжники поучали князей, что воздаяние за грехи может настигнуть неправедного властителя еще при жизни: «аще бо князи правьди вибываютъ в земли, то многа отдаются согрешенья земли; аще ли зли и лукави бываютъ, то болше зло наводитъ Богъ на землю, понеже то глава есть земли…»[117].

Рассмотренные выше представления о божественном происхождении княжеской власти не только существовали в качестве умозрительной доктрины в литературных произведениях, а имели конкретное практическое применени. Они, без сомнения, разделялись правителями Руси и, по меньшей мере к концу XV в., стали частью официальной идеологии московской государственности. Так, на предложение посла Н. Поппеля о том, что германский император может сделать Ивана III королем, московский князь отвечал: «Мы божиею милостию государи на своей земли изначала, от первых своих прародителей и поставление имеем от бога, как наши прародители, так и мы…»[118].

Конечно, воззрения на природу княжеской власти и возможность ее получения наиболее полно сформулированы именно в посланиях и поучениях священнослужителей. Эти послания адресовали непосредственно князьям и имели практическое применение. Несколько иные сведения о природе княжеской власти можно почерпнуть из летописных памятников. Эти тексты изобилуют в первую очередь фактами и насыщены конкретными деталями, в то время как пространные рассуждения, характерные для посланий и поучений, встречаются в летописях значительно реже. Идеи о божественном происхождении власти, несмотря на религиозную наполненность летописного текста, хотя и находят свое отражение в летописях[119], не получают такого развития, как в посланиях священнослужителей.

Летописные тексты также дают возможность выявить иные представления о природе власти, относящиеся скорее к политической, чем к религиозной сфере. Речь в данном случае идет о двух смежных феноменах, а именно о наследственной передаче власти и принадлежности к правящей династии, т. е. княжескому или царскому роду. Из самых ярких примеров – слова одного из первых русских князей Олега, обращенные к Аскольду и Диру: «Вы неста Князя, ни рода княжа, но азъ есмь роду княжа; вынесоша Игоря: и се есть сынъ Рюриковъ»[120].

Упоминание родства с великими правителями прошлого для древнерусских книжников и летописцев являлось одним из главных показателей легитимности власти, а также часто использовалось для возвеличивания того или иного князя. При этом важнейшими фигурами с точки зрения преемственности власти являлись для князей XII–XV вв. креститель Руси Владимир I, его сыновья – святые Борис и Глеб, реже – Владимир Мономах и основатель русской династии Рюрик. С Мономахом в Ипатьевской летописи сравнивается один из наиболее влиятельных князей Южной Руси второй половины XII в. Роман Мстиславович Галицкий, который, по словам летописца, «ревнова же бо дъедоу своемоу Мономахоу погоубившемоу поганыа Измаильтяны рекомыа Половци»[121]. Родство Александра Невского с Борисом и Глебом подчеркивается в его житии в рассказе о явлении святых перед Невской битвой: «Рече Борисъ: “Брате Глебе, вели грести, да поможемъ сроднику своему князю Александру” (выделено мной. – В.Т.)»[122].

Для представителей московского княжеского дома, окончательно закрепивших в своих руках к концу XIV в. власть над великим княжением Владимирским, идея преемственности правящей династии была, несомненно, более чем актуальна, так как именно таким способом можно было заявить о своем праве на власть. При этом большим авторитетом, помимо князей Древнерусского государства, пользовался для московских правителей Иван Данилович Калита – первый из московских князей, сумевших получить и удержать до конца жизни титул великого князя Владимирского. «Внук же бысть православного князя Ивана Даниловича, събрателя Руской земли, корене святого и Богом насаженаго саду, отрасль благоплодна и цвет прекрасный царя Володимера, новаго Костянтина, крестившаго землю Рускую, сродник же бысть новою чюдотворцю Бориса и Глеба»[123], – говорит о князе Дмитрии Ивановиче московский книжник, подчеркивая тем самым преемственность московской династии по отношению к святым князьям эпохи ранней Руси и родство Дмитрия с основателем московского княжеского дома. Самодержцем земли Русской, внуком великого князя Ивана Ивановича, правнуком великого князя самодержца Ивана Даниловича называет московского князя Василия Дмитриевича московский книжник в «Повести о Темир Аксаке»[124].

Действительно, апелляция к преемственности власти нередко служила политическим целям. Так, в повести о походе Ивана III на Новгород московский книжник вкладывает в уста новгородской знати, выступавшей против призвания польского короля, следующие слова: «А изначала отчина есмы тех великих князей, от перваго великого князя нашего Рюрика, его же по своей воле взяла земля наше из варягъ князем себе и съ двема браты его. По том же правнук его, князь великий Владимир, крестися и все и все земли наши крести… И от того святаго великаго князя Владимира дажи и до сего господина нашего великого князя Ивана Васильевича…»[125]. В данном отрывке, помимо упоминания родства московских князей с крестителем Руси князем Владимиром, во-первых, отмечается происхождение в Новгороде княжеской власти «по воле своей», что весьма примечательно, принимая во внимание идеи о богоустановленности власти, а во-вторых, упоминается Рюрик в качестве первого новгородского князя и, соответственно, основателя династии, правящей на Руси.

В том же памятнике московский книжник приводит послание Ивана III новгородским людям, которое, на наш взгляд, наиболее полно отражало существовавший в конце XV в. концепт московской идеологии о преемственности московской династии киевским князьям через князей владимирских и, соответственно, о праве московских князей на власть над всей территорией бывшего Древнерусского государства[126]: «Отчина моя естя, люди новогородстии, изначала от дедъ и прадедъ наших, от великого князя Володимера, крестившего землю Русскую, от правнука Рюрикова, перваго великого князя в земли вашеи. И от того Рюрика даже и до сего дне знали есте один род техъ великых князеи, преже Киевъскых, до великого князя Дмитреа Юрьевича Всеволода Володимерьского. А от того великого князя даже и до мене, род их, мы владеем вами и жалуем вас и бороним отвселе… (выделено мной. – В.Т.)»[127].

В непосредственной связи с представлениями о преемственности власти находятся два других принципа, также призванные регулировать политические отношения на Руси, а именно принцип «старейшинства» в роду и во многом противоречащий ему принцип «отчинного», т. е. наследственного, владения[128]. Распространение в древнерусской книжной традиции первого принципа было характерно прежде всего для домонгольской эпохи и объясняется принятым в то время лествичным порядком наследования столов. Порядок «старейшинства», соблюдение границ владений своих братьев и, как следствие, довольство собственной волостью – вот те начала, которые древнерусское духовенство рекомендовало для упрочения существовавшего политического строя, апеллируя при этом к примеру святых князей Бориса и Глеба, которые предпочли погибнуть, нежели воспротивиться своему старшему брату Святополку[129].

Наряду с принципом «старейшинства» существовал еще один принцип организации политической жизни в русских землях XII–XIII вв., а именно – соблюдение «чужого предела»[130]. Хотя разработка указанных тем в книжной традиции не шла дальше намеченных положений и в большинстве своем сводилась к поучениям христианского характера о любви, кротости, смирении и т. п., в домонгольскую эпоху борьба между князьями шла в основном за приграничные территории и «общерусские» столы, в то время как стольные города, закрепленные за какой-либо определенной ветвью династии Рюриковичей, редко являлись предметом политических споров[131].

Все менялось после монгольского нашествия, когда князья начали осуществлять непосредственный захват чужих территорий (так называемые примыслы), а также некоторые качественные изменения приобрел титул великого князя владимирского, принадлежность которого теперь определял монгольский хан[132]. При этом передача власти над Владимиром осуществлялась до 1317 г. как раз на основе характерного для эпохи Древнерусского государства принципа «старейшинства». О восшествии на владимирский стол тверского князя Михаила Ярославовича, одного из последних великих князей, поставленных согласно принципу старшинства, официальная московская летопись конца XV в. сообщает: «По преставлении великого князя Андреа Александровича по стареишинству дошелъ бе степень сему князю Михаилу великого княженья»[133].

Нарушение этого принципа при хане Узбеке создало прецедент для борьбы за великое княжение между московским и тверским (позже еще и суздальско-нижегородским) княжескими домами[134]. Эта борьба и в значительной мере последующий успех в ней московских князей, в свою очередь, способствовали распространению в книжной, прежде всего московской, летописной традиции идеи о передаче власти по «отчине»[135]. О князе Дмитрии Константиновиче Суздальском, занявшем великокняжеский престол в 1359 г., как ранние (середина XV в.), так и поздние (конец XV – первая треть XVI в.) летописи заявляют, что стал он великим князем «не по отчине, не по дедине»[136]. Именно «по отчине и дедине», а не по старшинству в роду, согласно тверской редакции общерусского летописного свода начала XV в., князь Дмитрий Иванович Московский получил от хана великое княжение[137]. В дальнейшем летописцы часто сопровождают сообщения о восшествии Дмитрия Донского и Василия I на великокняжеский престол терминами «отчина и дедина» или же «седе на столе отца и деда своего», подчеркивая тем самым легитимность и наследственную природу их власти[138].

[83] Дьяконов М.А. Указ. соч. С. 38.

[84] Там же.

[85] Слово о законе и благодати митрополита Иллариона [Электронный ресурс] / Подготовка текста и комментарии А.М. Молдована // Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН. 2006–2011. Режим доступа: http://lib. pushkinskij dom.ru/Default.aspx?tabid=4868 (Дата обращения: 01.06.2021).

[86] Там же.

[87] Дьяконов М.А. Указ. соч. С. 39

[88] РИБ. Т. VI. Т. 10. Стб. 119–126.

[89] Св. Алексий, митрополит Киевский и всея Руси. Поучение <…>, от Апостольских деяний к христолюбивым христианам // Прибавления к Творениям св. Отцов. 1847. Ч. 5. Кн. 1. С. 34; Дьяконов М.А. Указ. соч. С. 41.

[90] Житие Александра Невского. С. 426.

[91] РИБ. Т. VI. № 16. Стб. 148; Дьяконов М.А. Указ. соч. С. 39.

[92] Мещерский Н.А. Указ. соч. С. 235.

[93] Слово о житии великого князя Дмитрия Ивановича. С. 208.

[94] Об обстоятельствах этой борьбы, получении Дмитрием великого княжения и отражении этих событий в летописных памятниках см. главу 3.

[95] Слово о житии великого князя Дмитрия Ивановича. С. 216.

[96] Слово о житии великого князя Дмитрия Ивановича. С. 214.

[98] Дьяконов М.А. Указ. соч. С. 42–43; 47.

[99] См.: Лурье Я.С. Две истории Руси… С. 69–83. Подробнее о Феодальной войне в Московском княжестве см.: Зимин А.А. Витязь на распутье. Феодальная война в России XV века. – М.: Мысль, 1991.

[100] АИ. Т. I. № 40. С. 76.

[101] АИ. Т. I. № 40. С. 76.

[102] Там же.

[103] Там же. С. 77.

[104] Там же.

[105] Дьяконов М.А. Указ. соч. С. 43–44.

[106] Сказание о нашествии Едигея. С. 244.

[107] См., напр.: Сказание о Мамаевом побоище, или Повесть о нашествии Тохтамыша // ПЛДР. XIV – середина XV в. С. 132, 189.

[108] Дьяконов М.А. Указ. соч. С. 44.

[109] Там же. С. 46–47.

[110] Дьяконов М.А. Указ. соч. С. 45.

[111] Памятники старинной русской литературы. – СПб., 1862. Т. IV. С. 184. Датировка: Дьяконов М.А. Указ. соч. С. 48.

[112] АИ. Т. I. № 12. С. 21.

[113] Там же. С. 22.

[114] Там же. С. 77.

[115] Памятники старинной русской литературы. – СПб., 1862. Т. IV. С. 185; ОР РГБ. Ф. 236. Д. 29. Л. 12–15.

[116] Дьяконов М.А. Указ. соч. С. 49.

[117] Там же. С. 50.

[118] Лурье Я.С. Идеологическая борьба… С. 374.

[119] Примеры отражения данных идей в летописных памятниках см.: Дьяконов М.А. Указ. соч. С. 38–46. Отметим, что большинство цитат, приведенных исследователем, относятся к событиям истории Руси домонгольского периода.

[120] ПСРЛ. Т. XVIII. С. 9.

[121] ПСРЛ. Т. II. С. 716.

[122] Житие Александра Невского. С. 430.

[123] Слово о житии великого князя Дмитрия Ивановича. С. 208.

[124] Повесть о Темир Аксаке. С. 230.

[125] Московская повесть о походе Ивана III на Новгород. С. 378.

[126] Об этом см. главу 3.

[127] Там же. С. 381; ПСРЛ. Т. XXV. С. 285.

[128] Мнения отечественных историков по вопросу наследования власти в Северо-Восточной Руси см.: Кинёв С.Л. Принципы наследования власти на Руси XIV–XVI вв. в отечественной историографии // Вестник Томского государственного университета. 2011. С. 85–92.

[129] Дьяконов М.А. Указ. соч. С. 32–34.

[130] Там же. С. 35.

[131] Горский А.А. Русское средневековье. – М., 2009. С. 200.

[132] Подробнее об изменении политической ситуации в Северо-Восточной Руси после монгольского нашествия см. главу 3.

[133] ПСРЛ. Т. XXV. С. 161.

[134] Подробнее об обстоятельствах борьбы, получении Юрием Московским великого княжения и отражении этих событий в летописных памятниках см. главу 3.

[135] Подробнее о превращении великого княжения Владимирского в отчину московских князей см. главу 3.

[136] ПСРЛ. Т. Х. С. 231; ПСРЛ. Т. XV. Стб. 69; ПСРЛ. Т. XVIII. С. 100; ПСРЛ. Т. XXV. С. 181.

[137] ПСРЛ. Т. XV. Стб. 72.

[138] См.: ПСРЛ. Т. XI. С. 121; ПСРЛ. Т. XV. Стб. 73; ПСРЛ. Т. XVIII. С. 101; ПСРЛ. Т. XXV. С. 218.