Одесса 1920-го…
Бандиты, налетчики, воры, фальшивомонетчики…
Кражи, грабежи и убийства случаются даже днем, а с наступлением темноты страшно на улицу выглянуть.
Одесская Чрезвычайка бандитами особенно не интересовалась. У нее и без них хватало «работы». Так что для «темного элемента» здесь было раздолье.
Эта криминальная среда была идеальным фоном для подпольной деятельности белогвардейских организаций. Белогвардейцы тысячами стекались в Одессу из захваченных большевиками центральных районов страны – надеялись бежать морем в Турцию или в Румынию. И многим это действительно удалось, но некоторые не успели и теперь искали возможности хотя бы напакостить.
«Азбука» Василия Шульгина могла предоставить им эту возможность. Да и цели ее казались святыми.
Куда уж святее: «Единая и Неделимая». И жизни не жалко!
Но Тася?
Какое отношение могла иметь Тася к «Азбуке»?
Тасю в «Азбуку» вовлек Эфэм.
Эфэм и Тася…
Какая странная романтическая история.
Полностью выпадающая из контекста окаянных дней Одессы 1920-го, трагических дней Одессы 1937-го и уж, тем более, из зловещих дней и ночей «Города Антонеску».
Итак, Одесса. 1920 год. Весна.
И ничего, что в Одессе большевики.
И ничего, что свирепствует Чрезвычайка.
После ночного дождя воздух чист, и прозрачен, и наполнен терпким запахом акаций и опьяняющим ароматом любви.
По посыпанной желтым песочком аллее Николаевского бульвара идут двое: высокий 27-летний мужчина и рядом с ним, доверчиво опираясь на его руку, тоненькая 17-летняя девушка, почти ребенок.
Это Эфэм и Тася…
Эфэм, а точнее Филипп Могилевский, племянник Шульгина, сын его родной сестры, принадлежит к верхушке «Азбуки» и обозначен буквой «Ять».
До апреля 1920-го Эфэм был редактором газеты «Единая Русь», помещавшейся на Александровском проспекте. Но по профессии он не журналист, а скульптор, и поэтому иногда проводит мастер-классы в Рисовальной школе Манылама на Дворянской. Здесь он и познакомился с Тасей, которая, как приличествует дочери доктора Тырмоса, параллельно с занятиями в гимназии училась рисованию и музыке.
По словам Шульгина, Филипп был очень красив. Особенно поражали его огромные глаза, в которых была какая-то обреченность, будто предчувствие ранней смерти. Все девочки в Рисовальной школе были влюблены в «милого Эфэма», и Тася, конечно, тоже.
А Филипп? Оставшись в Одессе без Лены – жены, сбежавшей в Константинополь, этот взрослый уже мужчина вдруг, неожиданно для себя, увлекся девчонкой, смотревшей на него влюбленными глазами и с восторгом внимавшей его «шпионским» рассказам.
То, что Тася еврейка, Эфэма, видимо, не смущало. Он сам по отцу был евреем, хотя и «принял Христа».
«История порой шутит», – пишет Никита Брыгин.
Ну действительно, разве это не «шутка»: дочь доктора Тырмоса – член подпольной организации антисемита Шульгина?!
Брыгин: «Каких-нибудь полгода назад он [Филипп Могилевский. – Авт.], вальяжный, преуспевающий, неспешно двигался вот здесь, Французским бульваром, рука об руку с милой барышней, юной поэтессой Наташенькой из «Сына Отечества»…
Они шли и болтали о пустяках. Он выговаривал ей, что ее рифмы из последних стихов… принадлежат не дамской, а писарской, прачечной поэзии, что название ее будущего сборника «Белый крест» тоже не блещет новизной, отдает фрунтом, свирелью и барабаном. А она весело хохотала и тащила его в Фанкони…»
Стихи Наташеньки действительно «отдавали свирелью»:
Нет, Эфэм, конечно, не прав. Несмотря на «свирели», а может быть, именно благодаря «свирелям», стихи эти очень «дамские». Впрочем, вполне возможно, что те, другие, «отдающие белогвардейщиной», Тася предпочитала не вспоминать.