Александрия. Роман об Александре Македонском по русской рукописи XV века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Грустная нота» средневековых сказаний об Александре звучит в сербском романе настойчиво, но отнюдь не навязчиво и не монотонно; читатель не раз имеет возможность отвлечься от этой темы, забыть о ней среди увлекательных приключений Александра. Читая «Сказание о езере, иже мертвыя рыбы живы сътвори, и о человецех — от пояса конь, а горе (сверху) человек — исполини наричются, и о солнечном граде и о людех единоногых», читатель узнавал и о воде из чудесного озера, оживившей сушеных рыб, и о рыбе из другого озера, гнавшейся за Александром, и о русалках-сиренах, «красно и жалостно» певших воинам Александра, и о кентаврах — метких стрелках, и о совсем удивительных одноногих людях с «опашами» (хвостами). Люди эти притворились было жалкими калеками, прося Александра отпустить их ради их «немощи»; когда же царь поверил им, поскакали на высокую гору и стали дразнить Александра: «О безумие Александре, како нас пустил еси? Мяса бо наша слажше всех мяс есть, паче и кожи наши крепчяйши». Но они хвастались напрасно: Александр повелел своим воинам окружить гору, и одноногие люди были пойманы. «Александр же, посмеяся, рече: „Всяка соица (сойка) от своего языка погибает“». И совсем неожиданно после этой веселой сцены вновь возникает прежняя тема: «Александр же прискорбен бысть, отнели же ему смерть провозвестися, всяк бо человек смерть свою проповедует, радость на жалость пременует».

Тема бренности человеческого существования ощущалась в сербской Александрии не как абстрактная тема, декларированная писателем-проповедником, а как мысль, естественно возникавшая у читателя при чтении романа. Вместе с Александром читатель переживал его приключения, беспокоился за исход его отчаянных предприятий, радовался успехам героя и вместе с ним задумывался над бренностью и непрочностью этих успехов.

Это обстоятельство должно было как будто делать сербскую Александрию весьма полезным памятником в глазах церковников. Те же самые церковные проповедники, которые в конце XV в. напоминали своей пастве о «скорби и страхе», жаловались, что их прихожане плохо внимают проповедям, предпочитая беседовать о своих житейских делах, «о суетных и тленных», «о стяжаниих и о имениих».[248] Большая сила Александрии, как и вообще беллетристических памятников, заключалась в том, что она ничего не проповедовала и не декларировала, не навязывала читателю своих идей, а как бы делала его самого участником и толкователем описанных в романе событий.

Но в этом же заключалась другая, опасная, сторона беллетристических памятников, подобных сербской Александрии. Идеи этого памятника были выражены весьма сильно, но далеко не достаточно определенно. Побуждая самого читателя осмыслять судьбу созданных ею героев, художественная литература всегда оставляла ему слишком широкое поле для собственных заключений и выводов. Пойдут ли эти выводы по пути, полезному с точки зрения церковной проповеди? Внимательное рассмотрение сербской Александрии давало серьезные основания для сомнений по этому поводу.

Уже при появлении на русской почве сербская Александрия смущала, очевидно, создателей ее русской редакции. Памятник этот появился на Руси в то бурное время, когда «в домех, на путех и на торжищех» шли острые идейные споры, когда против церковников, смущенных близким концом мира, выступали новгородские и московские еретики. «Прейдут три лета, кончается седмая тысяща», — говорил за три года до 1492 г. новгородский еретик Алексей, — «и мы, деи, тогды будемь надобны».[249]

При включении сербской Александрии в русскую письменность необходимо было соблюдать осторожность. Некоторые из отличий русской редакции от ее южнославянского оригинала явно вызывались идеологическими причинами. Чересчур обильными, например, показались русским редакторам ссылки на Гомера и гомеровских героев — ссылки эти были сильно сокращены, а самая книга Гомера несколько неожиданно превратилась (при описании прихода Александра в Трою) в книгу «о разорении Иерусалиму исперва до конца». Подобные изменения могли отчасти объясняться тем, что имена Гомера и его героев просто были недостаточно знакомы русским читателям — «Троянские притчи» только что появились в России, а из более сухих хроникальных пересказов читатель мало что мог узнать о Троянской войне. Но дело не ограничивалось одним сокращением «еллинского» материала: одновременно в русских списках увеличивалось количество ссылок на Саваофа и вообще всевозможных выражений единобожия главного героя. Особенно последовательным сокращениям подверглась Александрия в тех местах, где автор ее обнаруживал склонность к взглядам почти материалистического характера, восходящим, очевидно, к каким-то переложениям Гиппократа — там, где он ссылался на «четыре стихии», управляющие здоровьем «человеческих телес», или объяснял сны (даже вещие!) увлажнением «главного» (головного) мозга «от многа спания и залихаго питиа». Временем создания русской редакции объяснялось, очевидно, и усиление монархических тенденций — в годы, когда Новгородская республика была включена в число владений «великого государя», неограниченность и величие власти «великих государей» нужно было всячески подчеркивать. Одна поправка в русском тексте Александрии особенно ясно указывает на время возникновения этого текста. При описании пещеры мертвых (дальше мы еще вернемся к этому описанию) в южнославянских текстах Александрии говорилось, что «еллинстии боги» будут мучиться в этой пещере до семитысячного года, когда же «семь веков» (тысячелетий) скончаются, они будут ввергнуты в ад. Столь решительное указание на семитысячный год смутило русского редактора, писавшего в преддверии 1492 г., и слова эти были заменены на менее определенное: «до втораго пришествиа господня».[250]

Однако исправления такого рода мало изменяли общий характер сербской Александрии. И в своей русской редакции памятник этот продолжал обнаруживать опасные тенденции. Сомнительным в идеологическом отношении оказывалось как раз изложение тех тем, которые особенно интересовали читателей того времени: темы смерти и бессмертия и темы блаженных нагомудрецов.

Мы уже знаем, чем именно отличалась сербская Александрия от Александрии Псевдокаллисфена, включенной в русские хронографы. Псевдокаллисфен упоминал о ранней смерти Александра: Александр у него был так же смертен, как и рахманы; и тот и другие жаждали бессмертия, но понимали неизбежность смерти. Этим, собственно, изложение данной темы у Псевдокаллисфена и заканчивалось — темой бессмертия души позднеэллинистический автор не занимался. Иначе обстояло дело для автора сербской Александрии — христианин, сделавший македонского царя единобожником, не мог не задуматься над проблемой загробного существования своих героев.

Так возникла в сербской Александрии тема, весьма популярная в средневековой литературе и нашедшая свое завершение в Дантовом «Аде», — тема путешествия героя в те мрачные места, где пребывают души умерших. Отважившись на такое путешествие, Александр попадает в пещеру, где томятся эллинские боги и цари. Там он встречает и своих побежденных противников — Дария и Пора. «О премудре во человецех, Александре, да и ты ли осужен еси с нами быти?» — спрашивает его Дарий. «Не с вами осужен есмь, — осторожно отвечает Александр, — но приидох видети вас и паки от вас отъити хощу». — «Блюдися и ты, Александре ... да не сведен будеши семо», — вторит Дарию Пор. Разговор этот явно не нравится герою. «Буди печалуйся мертвыми, а не живыми пецися», — с досадой отвечает он индийскому царю. Но надолго ли это его преимущество над Дарием и Пором, надолго ли удастся ему «отъити» от них? Что ожидает его после скорой и неизбежной смерти?

Вопрос этот не мог не волновать читателей Александрии. Мог ли рассчитывать Александр, что ему удастся избежать мучений в мрачной пещере? Христианская догматика достаточно определенно решала вопрос о загробной судьбе даже и добродетельных, но некрещеных людей.

объяснял Данте в аду Вергилий:

К этой же мысли, очевидно, склонялся и автор сербской Александрии. «Радуйся, всех глав глава, егда бо весь мир приимеши... — приветствует Александра рахманский царь-учитель Ивант, — егда вся земьская приобрящеши, тогда и ада наследиши». «Почто сие слово речи ми?» — спрашивает смущенный этим странным приветствием Александр. «Велеумному не подобает толковати», — отвечает Ивант.[251]

Не оставляя читателю надежды на загробное спасение Александра, автор сербской Александрии зато был более снисходителен к добродетельным рахманам. «Житие» их, как мы уже знаем, было «бестрашным»: отходя от «сего тленного жития», они переходят «в другое нетленное»; именно поэтому Александр, завидуя им, говорил, что хотел бы вместе с ними встретить «второе пришествие» близ рая. Это явное превосходство рахманов над Александром находило некоторое оправдание в том, что они были потомками библейского Сифа. О том, как Христос в порядке особого снисхождения извел из ада некоторых ветхозаветных праведников, рассказывал и Данте:

Отнесение к этим «многим» рахманов было, конечно, натяжкой составителя сербской Александрии — рахманы были все-таки не библейскими патриархами, а лишь потомками одного из них, и притом потомками, не узнавшими крещения. Русский редактор не смог, очевидно, согласиться с таким излишне оптимистическим решением вопроса об их загробной судьбе. К разговору Александра с рахманами он присоединил диалог, восходящий к хронографической Александрии (где рахманы не были потомками Сифа и где вопрос о бессмертии души вообще не ставился).[252] Александр предлагает рахманам дать им что-нибудь из того, чего нет в их земле. «Дай же нам, царю Александре, бесмертие, помираем бо!» — восклицают «единемы усты» рахманы. Но этого не может им дать и Александр: «Не бесмертен аз есмь, каково бесмертие вам подам?».

Вставка эта явно противоречила тем местам сербской Александрии, где говорилось, что рахманы без страха переходят из «тленного жития» в «нетленное», и явному превосходству рахманов над «тленным» Александром, обреченным на муки ада. Рахманы все-таки оставались в сербской Александрии образцом добродетели, идеалом, недостижимым для остальных героев романа. И это не могло не беспокоить тех благочестивых читателей, которые рассматривали сербскую Александрию с позиций официальной церковной идеологии.

Заслуживали ли рахманы такого прославления? Рахманы, как мы знаем, хорошо были известны на Руси — о них рассказывала еще Хроника Георгия Амартола, известная на Руси с XI—XII вв., их упоминала «Повесть временных лет», они фигурировали в переводных апокрифических сказаниях и в послании новгородского владыки Василия его тверскому собрату. Но кто такие были рахманы? Быт их был странен и несколько противоречив. Некоторыми чертами они напоминали хорошо знакомых читателю монахов, но вместе с тем и отличались от них — и весьма существенно. С одной стороны, они не несли монашеских обетов, имели жен (хотя и живущих на особом острове и навещающих мужей раз в год), не были даже христианами. Но, с другой стороны, они не имели и достаточно известных мирянам пороков, которыми отличались русские черноризцы XV в.: не «волочились по миру», не «стяжали села», не «порабощали христиан», не собирали «неправедно сребро и злато». Совсем свободные от мирских интересов, «нагие», совлекшие с себя все страсти, не думающие о «ратех» и «кровопролитиях», древние рахманы могли наводить читателей на весьма опасные размышления.

Какие именно это были размышления — мы узнаем из того самого сборника Ефросина, где помещена сербская Александрия. Наряду с Александрией, как мы уже отмечали, Ефросин переписал «Слово о рахманех», заимствованное у Амартола, но дополненное. Смысл этого дополнения мы поймем, если сопоставим описание быта рахманов у Амартола и у Ефросина:

Черты рахманов, перечисленные Амартолом, русский книжник дополнил указанием на то, что у этих счастливых людей нет ни царей, ни вельмож, нет также и таких тесно связанных, по его представлению, с властью вельмож и царей явлений, как купля, продажа, свара, зависть, татьба (кража) и разбой, нет, наконец, необходимых атрибутов церкви — храмов и риз! Характер этой неожиданной социальной программы еще более подчеркивается в том же самом сборнике Ефросина столь же уникальным рассказом о царе Соломоне и его фантастическом собеседнике — мудром звере Китоврасе. «Что есть узорочнее (прекраснее всего) на свете сем?» — спрашивает в этом рассказе Соломон Китовраса. «Всего есть лучши своя воля», — отвечает Китоврас и в доказательство этого вырывается «на свою волю».[254]

Как мы видим, в России конца XV в. существовали люди, которые больше всего мечтали о «своей воле», когда не будет ни царей, ни вельмож, ни церковных храмов, не будет заодно ни ссор, ни зависти, ни воровства, ни разбоя (к ним, может быть, принадлежал и Ефросин, переписавший, если не создавший эти рискованные сочинения). Идеалом для таких людей оказывались нагомудрецы-рахманы из сербской Александрии.[255]

Размышления о рахманах, собеседниках Александра, могли, таким образом, завести древнерусского читателя достаточно далеко. К столь же опасным заключениям могли привести его и размышления о главном герое романа. Если в вопросе о загробной судьбе рахманов русская редакция постаралась умерить оптимизм своего южнославянского оригинала, то по отношению к Александру она оказалась, по-видимому, несколько более оптимистичной, чем ее оригинал. На неизбежный вопрос, что же сталось с Александром после смерти, русский текст (в отличие от южнославянского) дает ответ, хотя и не слишком определенный: «Аггел господень в той час душю из него изят и несе, иде же ему бог повеле». Но куда же все-таки понес ангел душу Александра? Ангелу как будто подобало забирать праведные души, но не всегда: индийский царь Сонхос рассказывал Александру в пещере мертвых, что, когда он погиб, «ангели ж пришедше», связали его душу «и зде мучитися принесоша». Страх Александра перед загробной судьбой, прямые слова Иванта, что македонскому царю суждено после завоевания всей земли обрести ад, — все это не позволяло надеяться, что путь, указанный богом ангелу, был счастливым для Александра. Как и в случае с рахманами, добавление русского редактора не облегчало решения вопроса, а лишь запутывало его.

Проблема, с которой дважды сталкивался читатель сербской Александрии, занимала важное место в идеологических спорах XV в. Что важнее для душевного спасения — крещение или честная жизнь? Даже люди, не принадлежавшие к еретикам, позволяли себе иногда сомнения по этому вопросу. Высказав в своем «Хожении за три моря» уважение к «Мухаммедовой вере», Афанасий Никитин поспешил прибавить объяснение того, почему он так хвалит чужую веру: «А правую веру бог ведаеть, а праваа вера бога единаго знати, имя его призывати на всяком месте чисте чисту».[256] Единобожие и моральная чистота — этими свойствами, как мы помним, отличались в сербской Александрии и Александр и рахманы.

Еще дальше шли в признании приоритета «правды» над церковным благочестием русские еретики конца XV в. Возражая им, виднейший «обличитель ересей» Иосиф Волоцкий доказывал, что, вопреки словам апостола Павла, слишком решительно и чересчур буквально понятым его противниками, богу не может быть «приатен» всякий человек «во всяком языце» только потому, что он «творит правду»; кроме «правды», необходимо еще и крещение. Ну, а если человек не «творит правды», спасет ли его крещение? На этот прямой вопрос своих оппонентов Иосиф Волоцкий отвечал софизмом: раз человек пришел на крещение, значит, он тем самым «творит правду».[257] К мысли о превосходстве «правды» над «верой», о равенстве всех «языков», независимо от их исповедания (включая «татар и немцев и прочие языци»), приходили и вольнодумцы первой половины XVI в.

Частичные поправки, непоследовательные дополнения и изменения не спасали сербскую Александрию от ее губительных идеологических пороков. Рассказав о судьбе Александра, роман оставил читателя наедине с его размышлениями, и нельзя было предвидеть, куда эти размышления его приведут. Читатель успел полюбить храброго и великодушного Александра — примирится ли он с неопределенностью и страшными перспективами его загробной судьбы? Читатель знал, что нагие рахманы лучше и чище всех известных ему людей — правильно ли, что и они должны страшиться неизбежной смерти? Справедливо ли такое решение вопроса? Справедлив ли окружающий его мир?

Памятник, вызывающий такие мысли, не заслуживал поощрения и распространения. Уже в начале XVI в. приехавший на Русь греческий монах Максим Грек, предостерегая своих читателей против «лживой мудрости», назвал среди различных видов этой мудрости (рядом с «еллинской» философией и литературой) «рахмяном наго обученна».[258] Специально выступал против чтения «Александрии» и «Трои», противопоставляя им библейские книги, белорусский церковный деятель и первопечатник XVI в. Франциск Скорина.[259]

Так сложилась судьба сербской Александрии на русской почве. Памятник этот появился уже в XV в. и несомненно заинтересовал своих первых русских читателей. Но широкое распространение он получил в совершенно новой обстановке, в XVII в., когда средневековый рыцарский роман и другие произведения беллетристики стали излюбленным чтением русских книжников.

Я. С. Лурье.

СТИЛИСТИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ РОМАНА ОБ АЛЕКСАНДРЕ МАКЕДОНСКОМ

Из памятников древнерусской литературы до XVII в. сербская Александрия является, пожалуй, единственным образцом жанра средневекового романа. Ей присуща довольно сложная фабула, она населена большим числом персонажей, традиционный «историзм» в значительной мере уступает в ней место занимательности: она рассказывает не только о необыкновенной судьбе «царя и самодержца вселенной» и его славных победах, но и о его удивительных приключениях, о мире чудес, открывшемся перед Александром во время его похода в таинственную «десную страну востока». В то же время перед нами не просто рыцарский роман или роман приключений: и его автора, и русского редактора, внесшего немало нового в сюжет Александрии,[260] волновали различные философские проблемы. Они задумывались над неустроенностью мира, в котором люди бессильны перед превратностями судьбы, где смерть одинаково грозит и простому воину, и могущественному царю. Они сравнивали свою жизнь, полную несправедливости и жестокости, с «ангельским житием» добродетельных нагомудрецов, которые, однако, как и все люди, напрасно мечтают о бессмертии.[261]

Какими же художественными приемами пользовался автор для воплощения сложного сюжета и глубокого смысла Александрии? Какие из них, выдержав испытание временем, сохранились в арсенале современного романиста и какие, напротив, отступили на второй план или исчезли вовсе? Ответить на эти вопросы частично помогают наблюдения над некоторыми особенностями стиля Александрии.

При этом нельзя забывать, что Александрия — роман переводный. Может возникнуть сомнение, насколько вообще правомерно рассматривать это переводное произведение как определенный этап в развитии древней русской литературы. Однако мы полагаем, что специфика литературного развития того времени позволяет игнорировать разницу между произведением переводным и оригинальным. Во-первых, репертуар древнерусской светской прозы был настолько ограничен и удельный вес переводных памятников в ней был настолько велик, что каждое из этих произведений играло заметную роль в развитии русской литературы. «Литературные центры Востока и Запада, — писал А. С. Орлов, — поделились с Россией характерными произведениями своей древности (начиная с предшествующей эры): они дали средневековой России популярнейшие из мировых сюжетов, познакомили ее с главнейшими видами повествования».[262] Во-вторых, как уже не раз отмечалось исследователями, древнерусские переводчики (особенно произведений светских) допускали относительную свободу в обращении с текстом оригинала, то облегчая несвойственные русскому языку конструкции, то украшая текст традиционными для русской книжности тропами, а порой и значительно перерабатывая свой оригинал.[263] Поэтому такие переводы являлись одновременно и творчеством русских переводчиков и редакторов, на них совершенствовался и шлифовался литературный язык, обогащалась его стилистическая система.

[248] Н. А. Казакова и Я. С. Лурье. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV—начала XVI в., стр. 354—356.

[249] Там же, стр. 318.

[250] Подробнее об этом см. в «Археографическом обзоре», стр. 206.

[251] Характерно, что в связи с таким решением сербской Александрией вопроса о загробной судьбе Александра, на фреске, помещенной в сербском монастыре святого Георгия вблизи г. Пирота, Александр вместе с Дарием и Пором изображен среди адских мук (Ст. Новаковиh. Приповетка о Александру Великом у староj српскоj кньижевности. II оделенье гласника Српског ученог друштва, кн. IX. Београд, 1878, стр. XXX—XXXI).

[252] В. Истрин. Александрия русских хронографов. Приложение, стр. 86. Ср. ниже, стр. 205—206.

[254] ГПБ, Кир.-Бел. № 11/1088, лл. 262—263.

[255] Любопытно, что аналогичное представление о земле рахманов, как о стране справедливости, где нет ни имущественного неравенства, ни воровства, ни внутренней вражды, было присуще и великому азербайджанскому поэту Низами:

[256] Хожение за три моря Афанасия Никитина. 2-е издание, М.—Л., 1958, стр. 27 и 87.

[257] Н. А. Казакова и Я. С. Лурье. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV—начала XVI в., стр. 367—369.

[258] А. И. Клибанов. К изучению биографии и литературного наследия Максима Грека. — Византийский временник, т. XIV, М., 1958, стр. 171.

[259] П. В. Владимиров. Доктор Франциск Скорина, его переводы, печатные издания и язык. — ОЛДП, вып. ХС, СПб., 1888, стр. 116.

[260] См. ниже «Археографический обзор» Я. С. Лурье, стр. 191—206.

[261] Подробнее см. выше в статье Я. С. Лурье «Средневековый роман об Александре Македонском в русской литературе XV в.», стр. 163—167.

[262] А. С. Орлов. Переводные повести феодальной Руси и Московского государства XII—XVII веков. Л., 1934, стр. 3.

[263] См.: Н. А. Мещерский. Проблемы изучения славяно-русской переводной литературы XI—XV вв. — Актуальные задачи изучения русской литературы XI—XVII веков (ТОДРА, т. XX), М.—Л., 1964, стр. 213—223. Там же см. библиографию вопроса.