Ливонское зерцало: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Что будет со мной?

Ему ответил Дементий:

— Потом переведут тебя в острог. Говорят, хрен редьки не слаще, но ты хоть свет божий увидишь и чистого воздуха глотнёшь...

К узнику Николаусу Смаллану приходили в клетку три дня. Всякий раз приносили ему мясо и хлеб и немецкое вино, чем не только весьма поддержали силы несчастного, но и расположили его к себе. Он быстро понял что к чему и, с одной стороны, всё ещё страшась за свою жизнь, а с другой стороны, из благодарности — оказывал своим нежданным благодетелям в их исканиях всяческое содействие. Благодаря искренности и усердию Николауса Конрада узнали много важных подробностей. Кроме, как у него, у кого бы они ещё могли спросить о его дальнем родственнике, управляющем замком Радбургом, о рыцаре-командоре, бароне Ульрихе фон Аттендорне?.. Спешно, почти не жуя, поедая мясо и хлеб, запивая эту немудрящую снедь вином, узник рассказывал всё, что помнил. И хотя в последний раз бывал он в Радбурге давно, лет десять назад, в детстве ещё, помнил он немало. Помнил он несколько башен, из которых не раз гонял птиц, помнил и высокие стены, с которых бросал камушки в ров, и перекидной мост надо рвом помнил, по которому каждый день бегал на луга собирать цветы, ловить жуков и бабочек, и широкие, залитые солнцем галереи на стенах помнил, на которых играл с другими детьми... Дементий дал ему уголёк и сдвинул солому на полу, и Николаус нарисовал на камне замок Радбург — как бы с высоты на него взглянул, как бы посмотрел на него глазами пролетающей птицы. Николай, глядя на рисунок, вспомнил этот замок; несколько лет назад, во время одного из набегов, он видел его издалека в сумерках; до сих пор он представлял замок очень смутно, но вот рисунок увидел и вспомнил — да, именно такой был замок Радбург.

Барона Ульриха, красивого и статного, с короткой бородкой и каждодневно подстригаемыми усами Николаус описал так ясно, что Николаю и Дементию тот представился будто живой. Хорошо помнил Николаус и четверых детей его: старшего сына Андреаса, среднего — Удо, ровесника Николауса, младшего сына Отто, что был на два-три года Николауса моложе, и дочь Ангелику — совсем ещё тогда девочку. Жену Ульриха Николаус никогда не видел, ибо к тому времени, как он приезжал в Радбург погостить, она уже умерла. А сестру Ульриха — Фелицию — он почти не помнил, поскольку Фелиция всегда предпочитала затворничество, и видел он её редко... Сколько в замке пушек, где хранятся ядра и порох, где содержатся лошади, где в замке колодец, есть ли в замке цистерны, значительны ли запасы еды, сколько в Радбурге рыцарей и ландскнехтов, как рыцари и ландскнехты вооружены, в каких помещениях замка живут, что едят и пьют, в какой церкви молятся... — ничего этого Николаус Смаллан не помнил, ибо, будучи мальчишкой, вникал он совсем в другие вещи, более соблазнительные в его возрасте; и устремления его тогда были совсем просты: рыбку бы выловить в пруду или в речке покрупнее, чем взрослому Андреасу удавалось вылавливать, похитрее бы смастерить силки и поскорее, чем сорванец Удо, поймать в них зайца в лесу, ущипнуть бы сонливую эстонскую девку, пасущую овец и от нечего делать сплетающую веночек, запустить бы камнем в крестьянина, скосившего траву и вырезающего из чурочек новые зубцы для грабель, сдёрнуть бы штаны с пьянчуги, выброшенного из деревенской таверны...

Особо выспрашивал Николай, не посылал ли Николаус Конрад грамот барону, не знают ли в Радбурге его руку. Но Николаус ответил, что грамоты в Радбург всегда отец его писал, поскольку не хотел доверять Николаусу столь важного дела — может, напишет не то, что нужно написать, а того, что нужно, вовсе не напишет, может, где-то по юношескому неразумию приврёт, преувеличит или, по неопытности, недооценит, приуменьшит, не на то слово сделает нажим и не подведёт влиятельного командора под нужную мысль; отец предпочитал сам дело делать, чем на кого бы то ни было полагаться и дорогую бумагу изводить попусту.

За несколько дней Николаус Конрад привык к посещениям гостей, привык к незатейливой снеди, что давали ему гости вместо той болтушки, вместо того отвратительного жидкого месива, какое приносили для него и других узников молчаливые равнодушные стражи, вместо того гадкого, дурного на вкус, скотского пойла, от которого подводило живот и мучили тошноты. Николаус понимал, что ежедневные гости его перестанут приходить, когда выведают всё, что им нужно. И, страшась этого, страшась опять остаться в полной тьме, в одиночестве и с плошкой вонючего, закисшего варева из ботвы и лебеды, он всё говорил, говорил гостям о том давнем лете, что провёл в ливонском замке, рассказывал и о своей полоцкой жизни, о родне, о друзьях, о торговле, о договорах, что заключали с полочанами, с охотниками, какие продавали купцам шкурки, с лесными пчельниками, какие приносили на подворье мёд и воск. А гости слушали, но видел Николаус, что речи его всё менее их занимают, и, понимая, что завтра они могут уже не прийти, не в силах сдерживаться, начинал плакать Николаус; тогда от стыда закрывал лицо ладонями, отворачивался, ложился в угол клетки и лежал без движений. А гости молча уходили.

И настал-таки день, когда гости не появились в узилище. Страж принёс обычную плошку с вонючей баландой и поставил её на солому в углу. Сказал Николаусу с издёвкой:

— Плошечка невелика, а кормит сладко, — но потом как будто пожалел его. — Радуйся, немец, жить будешь. Завтра переводим тебя в острог.

Глава 7

Храни тебя, Николаус, Господь!

ережно и с любовью перелистывая старые книги, разворачивая ветхие свитки, дядя Дементий говорил Николаю о наступивших тяжких временах. Были, говорил, у Руси счастливые времена, когда и народ, и государи могли со спокойной душой почивать у себя в домах; витязи и правители, коих имена хранят веками летописи, русское оружие славя, ходили за моря, за горы, брали города, премного страха на недругов нагоняли и заморскими сокровищами изрядно пополняли казну; да что сокровища!., ворота от богатейших городов привозили домой — своим в назидание и память, чужим во устрашение, отнимали у врага даже голос его — снимали святые колокола. Но давно те времена прошли; ныне враги сплотились кругом — сильные и коварные, многочисленные, завистливые, ревнивые к славе; и счастливых времён как будто более не предвидится... Было когда-то: куда ни придёт русский человек, там поднимаются города; «страной городов» называли иноземцы нашу землю.

— Так и Юрьев, в который ты много раз ходил, был основан пять веков назад русским государем, — подьячий ткнул пальцем в пожелтевший лист. — Вот послушай из летописи: «В тот же год пошёл Ярослав на чудь, и победил их, и поставил город Юрьев». Но два века спустя это стал ливонский Dorpat[21]... А Крёйцбург, стоящий твердыней на Двине! Не русский ли это город?.. Остзейский летописец Генрих[22] называет его Герсике, — дядя Дементий нащупал шёлковую ленту-закладку и раскрыл книгу на нужной странице; однако он даже не посмотрел в летопись, поскольку знал содержание её разве что не наизусть. — И в других немецких книгах про этот город немало сказано. Его называли и Герцик, и Герцике, и Герцихен. В нём было несколько православных церквей, в нём процветала торговля, были мощёные улицы и огромные дома. Со всей округи князь Виссевальд, что означает, конечно же, Всеволод, собирал дань. А потом пришли немцы, и обложили рыцари город со всех сторон. Князь вынужден был подчиниться и стал зависим. Но, кроме Герсике, он долго ещё правил в Антине и в Зеезове, — подьячий закрыл книгу. — Можно и иные летописи полистать. Не найдём ли в Ливонии ещё городов русских?..

Многое из того, что говорил дядя Дементий, многое из деяний ливонской и русской древности Николаю было в диковинку, ибо совсем другие книги доводилось ему читать в Крыпецком монастыре, совсем другие речи от воспитателей слышать. Монахи более трудились над возвышением его духа, речи говорили монастырские, крыпецкие. Дементий же, не касаясь его духа, московские речи вёл и как бы поднимал над ним небосклон, раздвигал видимые дали, прояснял глубины и тем самым делал его зорче.

Потихоньку подьячий делал государево дело, сказочку затейливую придумывал:

— В Радбург, сынок любезный, тебя препроводят наши люди, их тебе в Нейгаузене наберут. А обоз будет настоящий — тот, что весной у немцев «охотники» отбили. Радбургскому барону скажешь, что они полоцкие купцы и что едут они далее — на Феллин. И отпустишь ты их с письмом, кое Николаус наш сегодня со слов моих напишет. Люди эти, от Радбурга отойдя и товар поскорее распродав, повернут на Полоцк, а в Полоцке скажутся людьми радбургского командора, старому Фридриху Смаллаиу отдадут письмо. Про задержку объяснят: будто через речку переправлялись, и ты, Николаус, будто вымок весь и в недуге слёг, долго лежал на мызе[23] чухонской в лихорадке и совсем без сил, а как вылечился, как окреп, так и продолжили путь. Ещё в письме будет написано, что барон Ульрих уговорил тебя в замке погостить и чтобы в Полоцке тебя, Николауса, раньше осени не ждали и не тревожились.

Далее Дементий пальцы загибал, называл вопросы для решенья: хорошенько крепость изучить; нарисовать — что в ней и где; сколько пушек, написать, и как расставлены; сколько рыцарей и ландскнехтов, посчитать, и каковы они, представить, сильны ли, дружны ли, крепка ли у них новая вера, до денег не жадны ли — можно ли их подкупить; где пороховой погреб в замке; где оружейница; указать, не забудь, про слабые места в стенах и башнях; также важно про окрестности замка написать — с какой стороны его было бы взять полегче, где вернее осадные пушки установить, где через ров мостки перебросить.

Не хватало дяде Дементию пальцев...

— Но стократ важнее, любезный сынок, нашим воеводам другое знать — каковы укрепления Феллина. Войско государево не раз проходило мимо его стен, воеводы хорошо знают их высоту. А наши соглядатаи много раз описывали Феллин изнутри, из города. Но никому из них не удавалось проникнуть в сам замок, который ливонцы с гордостью называют неприступным. У тебя к тому будет возможность, ибо повезёшь послание старому Фюрстенбергу... — подьячий достал из кожаной сумки два свитка. — Оба послания верные, самими немцами писанные. А сломленные печати выправим, хватает умельцев на Москве.

— Разведать-то разведаю, дядя. И написать напишу... Но кто у меня будет посылом ходить? С голубем ведь не перешлёшь к тебе в Кремль грамоту.

— Почему с голубем? Почему в Кремль?.. В деревеньке Пылау, что вблизи Радбурга, спросишь Ильмара-бортника. Народу там не много, всякий его знает. Скажешь тому Ильмару тайное словцо, денег дашь на прожитье, не поскупишься, он послание твоё в корчажку положит, мёдом зальёт и тут же в Нейгаузен отвезёт. В Нейгаузене сестра у Ильмара. Если что, если дозор его остановит, ничего хитрый немец не заподозрит. А из Нейгаузена уж гонец воеводин быстро домчит послание до Москвы.

Как к Фроловским воротам подъезжал недавно Николай, так от Фроловских ворот он теперь и отъезжал. Не обманул дядя Дементий: к Троицыну дню, к семику, должен был Николай Репнин появиться во Пскове. А от Пскова ему короткий был путь в Нейгаузен. С посланием к воеводе. Те двое стрельцов, что везли Николая в Москву, обратно его и провожали. Кони молодые, горячие рвались в дорогу, под всадниками так и плясали, грызли удила. Прощались недолго, без лишних слов, ибо говорено за эти дни было предостаточно. Обернувшись, Николай махнул дяде Дементию рукой и послал коня вслед за стрельцами.

Издали уже осенил его подьячий знамением креста:

— В добрый час, Николаус! Храни тебя Господь!..

Глава 8

Для чужого — мать, для родного — мачеха

  благословенная земля Ливония!..

Каждый год от далёких южных гор прилетал по весне старый орёл в Ливонию, в Liivimaa[24], на родину свою. Сладко замирало гордое сердце у орла, насмотревшегося по миру красот, когда он видел у себя под крыльями, расправленными от окоёма до окоёма, курчавые дубравы и вересковники, тёмные ельники и светло-золотистые, янтарно-смолистые сосновые боры. Летел орёл, великан и красавец, и, будто в зеркала, смотрелся он в голубые озёра. Любовался исполинскими камнями-валунами, разлёгшимися господски тут и там.

И думал: нет в мире красивее этих дубрав и вересковников, нет красивее лесов, и бесчисленных озёр моих, и величественных камней; о моя благословенная земля Ливония!

На левое крыло наклонясь, видел он распаханные поля и цветущие сады, а за ними показывалось море — самое синее из морей, видел орёл дюны нежно-жёлтой полоской, а где-то обрывистые берега со склонёнными соснами, видел лодки рыбаков, забрасывающих в волны сети и наполняющих корзины серебристой рыбой; посвист морского ветра он слышал в парусах и вёслах. Из года в год всё это видел и слышал старый орёл, возвращаясь на родину с дальних южных гор.

И думал: нет в мире изобильнее этих полей и садов, могущих наполнить любые закрома; нет более щедрых морей, полных рыбой; о моя благословенная земля Ливония!

Из заоблачной выси спустившись, над многолюдными деревнями, над живописными хуторами, над камышовыми кровлями пролетал орёл, могучими крыльями, крепкой грудью рассекал воздух. Видел юношей плечистых и работящих, возделывающих поля; девушек видел в белых рубахах льняных и в цветастых юбках, северных красавиц видел, заплетающих белокурые косы. И слышал орёл скрип мельницы, перемалывающей жито, перемалывающей соль, и постукивание прялки слышал, и высокий звон наковальни под тяжёлым молотом.

[21] Дерпт.

[22] Имеется в виду Генрих Латыш, немецкий хронист, живший в XIII веке. В 1208 году Генрих сопровождал архиепископа Альберта Раусбургского в Лифляндию в качестве миссионера. Хорошо известны два труда Генриха Латыша — «Анналы» и «Origines Livoniae sacrae et civiles seu chronicon Livonicum vetus» о действиях немцев в Ливонии в период с 1184 года по 1225 год.

[23] Мыза — хутор, заимка.

[24] Liivimaa — эстонское название Ливонии.