Ливонское зерцало: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ПРОЛОГ

Глава 1

Добрая песня украшает поющего

ту романтическую историю из старых времён можно было бы начать с представления нашего героя, как обычно и поступают авторы, начиная свои истории, однако мы подумали, что будет много лучше подвести начало её под тот момент, когда отчаянные люди московские, — коих иные склонны были бы назвать татями и шишами, а другие видели в них героев, — промышляя в богатых ливонских землях, остановили на глухой лесной дороге немецкий купеческий обоз, следующий из славного города Полоцка в ганзейский город Феллин. Повезло дерзким московским людям, обоз они остановили богатый; везли немцы воск отменный, не Swin[1] какой-нибудь, и меха — бобровые и куньи, везли кожи и сало, дёготь, лён и пеньку. Даже если за полцены весь товар в Нейгаузене[2] купцам сбыть, тем же немецким купцам, — немалые деньги получатся; а даже если и за треть цены; а даже если русскому воеводе нейгаузенскому за грош отдать — и то прибыток, и то ладно. Дело обычное в военное лихолетье: ограбили бы и отпустили купцов с миром; ежели бы кто за оружие взялся — того бы жизни лишили или, отняв оружие, по рукам и ногам спутав, отвезли бы к ближайшему воеводе в плен или какому боярину продали немца в слуги; в последние годы так часто бывало. Здесь же пошло иначе...

Один из немецких купцов, совсем молодой человек — Николаус Конрад Смаллан, сын Фридриха Смаллана, весьма известного в Ганзе торговца, имевшего большое подворье в Полоцке, — оказалось, кроме товаров, вёз в Livland[3] две тайные грамоты с подробными сведениями о пограничных с Ливонией российских землях, ивангородских и псковских, о войске русском, об укреплениях и пушках. Грамоты обнаружили в кожаной суме. Одна грамота — для комтура[4] в Радбург, другая — для старого магистра орденского Иоганна Фюрстенберга в Феллин. Когда печати сламывали, когда грамоты раскрывали, собирались посмеяться — думали, увидят сплошь купеческую цифирь. Оказалось, цифирь была — да... но не та. С купеческими тщанием и точностью многое было подсчитано: воевод у Ивана Московского столько-то, рейтаров[5] столько-то, пешего войска в городках вблизи границ стоит — видимо-невидимо; сколько в войске русских, сколько татар, сколько черемисов — всё в грамотах указано; сколько пищалей русских, сколько аркебуз немецких и итальянских, фитильных и колесцовых, какие у воинов латы — всё в грамотах оказалось весьма ясно прописано.

Сразу смекнули лихие люди, что дело — важное. Немецких купцов и слуг их и того Николауса Смаллана с его грамотами, как и сам обоз с товарами, немедля доставили в Нейгаузен к воеводе — к князю Ивану Мстиславскому, который как раз там оказался. А тог, разобравшись в содержании грамот, сложил их обратно в сумку, человек опытный, только головой покачал: «Всё написано верно» и тех людей, промышлявших разбоем, весьма щедро наградил. В спешном порядке отправил воевода «соглядатая» Смаллана с отрядом стрельцов прямиком в Москву, в известный приказ...

В Москве юного немца Николауса Смаллана, перепуганного насмерть и прощавшегося уже в мыслях с жизнью, сдали приказному подьячему Дементию. Этот Дементий, человек не старый ещё, но и не молодой, грамотей и умница, прочитав перехваченные послания, удивлён был весьма точности и обстоятельности указанного в них, доложил о пленнике высокому начальству — посольскому думному дьяку Ивану Висковатому. Тот, быстро в суть дела вникнув, сам взялся с тщанием допрашивать Смаллана. И Дементий присутствовал при допросах всякий раз. Но с какой бы стороны пленника ни спрашивали, всё выходило, что он, Николаус Конрад Смаллан, — человек маленький и к написанию грамот, к сбору сведений точных и обстоятельных никакого отношения не имеет. Он был голубь всего, переносящий на лапке весточку.

Станет ли разумный вымещать на голубе обиды свои на его хозяина?

В который раз спускались думный дьяк и подьячий Дементий к Смаллану в узилище, выпрашивали про хозяина. Смаллан, бледный и с дрожью в членах, называл имена полочан — причём не только немцев, но и русского племени, — многих называл имена, желавших ход войны Москвы с Ливонией переломить не в пользу хитрого московского государя. Но названные имена ни Ивану Висковатому, ни Дементию ничего не говорили. Кое-что следовало проверить через своих лазутчиков в краю литуанском, в славном Полоцке-граде и тогда уже решать, как быть со Смалланом. А это требовало времени, которого у посольских не было.

Совсем иначе думал государь, которого соседи — ливонцы, литовцы и поляки — боялись и ненавидели и называли не иначе как «тираном московским». Был государь хоть и молод, тридцати лет всего, но дела вершил великие — царства брал, царство строил, двигал не только многие войска, но и целые народы, города возводил и крепости, дороги торил, русским именем к западным морям пробивался и к восточным горам уверенно шёл, к непролазным, но сказочно богатым дебрям. Одного маленького человека, Смаллана, одно что птичку, отправить в мир иной ему ничего не стоило, судьба «соглядатая» ливонского его мало тревожила. А вот дело его, грамоты злосчастные, составленные, похоже, по словам многих литовских подлых лазутчиков, очень заинтересовали — настолько, что стал государь вместе с посольскими тоже спускаться в узилище к Смаллану.

Сначала Иоанн не вмешивался, молча вникал в суть допросов. Но потом отодвинул дьяка и подьячего, сам — без толмача — с юным полоцким узником говорил. Да тесно показалось государю в узилище, велел он Николауса Смаллана в пыточную комнату отводить — скорее для простора, понятно, но и для устрашения; орудий разных там стояло много, при виде их не только у малых птиц вроде Смаллана, но и у матёрых зверей — у волков и медведей — языки развязывались изрядно. А Иоанн сидел на троне простом, без позолот и сафьяна, сидел под крепким арочным сводом, одетый просто, в серую льняную рубаху и подпоясанный кушаком, сидел и слушал, слушал и глядел; и взгляд у него был острый, как нож. Наведывался он сюда, видно, часто в гости.

Жаровни и дыба, гвозди и обручи, ножи и клещи и среди всего этого — кат, заплечный мастер[6] — дюжий молодец лохматый, бородатый, рыжий, как сам огонь, и безмолвный, ибо лишился когда-то языка, в рыжем же от пролитых кровей холщовом переднике на голом мускулистом теле... Да ещё напротив царского трона другой трон — для испытуемых, для строптивых, какие не хотят говорить то, чего от них хотят услышать; у трона этого сиденье всё в железных шипах, и спинка его вся в шипах, и даже подлокотники утыканы шипами, и — сплошь ремни сыромятной кожи, чтобы испытуемых к сему трону покрепче привязывать... Всё это приводило юного Смаллана в трепет, хотя лежало на своих местах, на столах и полочках, и огонь горел в жаровнях, и никто не брал из них угольев, и на трон «ежовый» никто его не усаживал пока, и заплечный мастер, готовый на всё, недвижной медной статуей стоял в углу. Смаллан говорил путано, то сбиваясь на жалобный крик, то переходя на шёпот, сказанное по многу раз повторял и всё озирался, озирался...

Царь на троне сидел. Его Смаллан боялся больше ката. То на колени вставал перед ним, то вообще ложился ниц. Дьяк Висковатый поднимал пленника, подьячий Дементий пленника за плечи придерживал, но тот не долго стоял — или ноги не держали, — скоро снова был ниже травы. Про государя московского много всякого страшного слышал Смаллан: и что горячий нрав у него, потому вскипает быстро; и что в гневе бывает необуздан, и даже за малые вины подвергает большим карам; и что под горячую руку государеву бывало и безвинные попадали, и гибли ни за что десятками. Правда, и другое про Иоанна говорили: что, вскипев и расправу учинив, он быстро остывает; что зачастую жалеет о тех наказаниях и испытаниях, каким подверг провинившихся; что, человек набожный, тогда он больше, чем обычно, молится и иногда со смирением просит прощения у чрезмерно наказанного. Но что наказанному от того? Что ему смирение и прощение государево, если уж выжжено око и вырван язык?.. Как смерти самой, боялся «тирана московского» юный Смаллан, боялся «кипения» его.

Пальцем не шевельнул Иоанн, потому так и остался стоять рыжий кат в углу, и погасли уголья в жаровнях. Не «вскипел» государь, вник в мольбы полоцкого пленника и поверил, что Николаус Смаллан не знает больше, чем говорит. Уже уходить собирался государь, поднялся с трона, затянул покрепче кушак, да всё что-то медлил — верно, не решил ещё, в какой из городков русских сослать на жительство сего молодого немца.

Предложил думный дьяк:

— Может, кого-нибудь из наших пленных на Смаллана выменять?

В сомнении покачал головой Иоанн:

— Разве что рядового стрельца за эту мелкую птаху...

Тут Дементий к ним с мыслью одной и подошёл, с позволения Висковатого обратился он к Иоанну, к уху государеву потянулся (высок царь, низки подданные его) и стал нашёптывать что-то. Каждое слово подьячего слышал и дьяк, и с жадностью ловил отдельные слова Смаллан, понимал, что решается его судьба, да плохо знал он по-русски, не понял из сказанного ничего. Заплечный мастер недалеко стоял, много слышал, но, безъязыкий, никому об услышанном не смог бы сказать. Мы слышали несколько слов. Нам придётся читателю поведать, а уж он как-нибудь обрывки свяжет, что-нибудь да поймёт.

Дементий, хитрый подьячий, нашёптывал:

— Есть человек один... сходство... не сразу я и понял, вижу только... и даже имя почти то же — Николай... а если попробовать?.. поменять татя на честного, отраву — на целительное зелье, злодея — на праведника... разумный он... справится...

Иоанн с Висковатым переглянулись, царь посмотрел на Дементия с одобрением, кивнул:

— Делай, как говоришь. Ты сам и делай. Потом — с тебя спрос.

Глава 2

Люди государевы у ворот, жди перемен

о Пскове на подворье у Репниных был с утра переполох. Сенные девушки, прачки и кухарки, накинув в спешке сарафаны, выбегали из горенок; слуги, работники — те в исподнем, нечёсаные — выглядывали со складов и конюшен. Домочадцы у Репниных всегда рано встают, а тут, едва развиднелось, и уж гости нежданные их стуком будили, властно и громко ударяли в ворота; кто-то снаружи хриплым голосом кричал:

— Открывай, Репнин! К тебе добрые люди государевы, — и стучали нетерпеливо, и толкали створы ворот.

Дмитрий Иванович Репнин, разбуженный суматохой, сидел в постели, надевал впотьмах шёлковую горничную рубаху, да всё не попадал в рукав, с тревогой поглядывал на иконы в красном углу, освещённые лампадкой:

— Добрые люди так в ворота не стучат...

Выглядывала прислуга из хором в окна; да не видали ничего за высокими воротами.

И на соседних подворьях уж был переполох. Тоже в окна смотрели хозяева и чадь. И видели на узкой улице перед воротами Репниных троих всадников на горячих злых конях. Нарядные всадники, в чугах[7] из тонкого сукна и бархата. По груди и по спине на тех чугах были вышиты золотою нитью звёзды и полумесяцы. В свете алеющей зари звёзды и полумесяцы вспыхивали ярко.

Всадники на месте не стояли, гарцевали. Стучали в ворота кнутовищем:

[1] Swin — низкопробный сорт воска. (Здесь и далее — примечания автора).

[2] Город в восточной части современной Эстонии; ныне носит название Выру. На старинных немецких картах город и крепость Нейгаузен обозначался и как Nyenhusen, и как Niehaus.

[3] Livland— немецкое название Ливонии. В Ливонское орденское государство входили территории современных Латвии и Эстонии.

[4] Комтур — то же, что командор.

[5] Всадников.

[6] Палач.

[7] Чуга — кафтан для верховой езды.