— Меня, пан почтмейстер, иногда такое разбирает… То ли у меня характер дурацкий, то ли еще что… Потом и самому неудобно. И мне бы не хотелось, чтобы вы думали…
— А я ничего и не думаю, — перебил его почтмейстер.
— Пан почтмейстер, эта женщина… Надо бы к ней съездить. На тракторе.
Почтмейстер поставил бутылку на стол и удивленно взглянул на смущенного Гаека. Вдруг резкие морщины на его лице как бы растаяли, и почтмейстер улыбнулся. Взяв со стола стакан, он подал его Гаеку.
— За что?..
— Я… серьезно, — запинаясь, проговорил Гаек.
— За почтальонов, — продолжал почтмейстер, не переставая улыбаться.
Они выпили до дна.
— А я уж и впрямь начал за тебя бояться, — сказал почтмейстер.
— За меня?..
— Если почтальон так начнет ко всему относиться, то это уже не почтальон, хотя он и в форме, и почту разносит.
— Я ведь вам говорил, что я немного того… — в замешательстве бормотал Гаек. — А в общем, на тракторе можно было бы проехать.
— Не вышло.
— Конечно, я здесь еще мало кого знаю, но если бы со мной пошли вы, то уж наверняка кто-нибудь отвез бы.
— Никто бы не отвез… Я уже пробовал. Да, видно, делать нечего.
Он долил вина в стаканы.
— И все-таки телеграмму обязательно нужно доставить, — раздосадованно воскликнул Гаек.
— Само собой. Завтра утречком.
— Нет, пан почтмейстер, сегодня! Эта женщина, Вондракова… Я вот что еще думаю. Если бы нашелся приличный кусок хорошо изолированного провода… Ведь место, где оборваны провода, не так и далеко, около лесочка. Туда можно пройти. Будь у меня провод, я бы уже сделал это. Вот я и подумал, нет ли здесь на почте чего-нибудь подходящего.
— Здесь нет, — сказал почтмейстер, — а если и было бы, я все равно не отпустил бы тебя по такой погоде.
— Но я… я должен это сделать, — скорее выкрикнул Гаек, — должен, потому что…
— Потому что что?
— В общем… — проговорил Гаек и опять густо покраснел, — в общем, эти две сотни… я нашел в кошельке.
Стало тихо, и только за окнами неутомимо завывала вьюга.
Первым на улицу вышел Гаек, за ним — почтмейстер в тулупе. Он запер двери и, сделав в темноте несколько шагов к окну своей комнатушки, вынул из кармана нож, нащупал спускавшуюся с крыши телевизионную антенну и бросил Гаеку: «Посвети».
Тут только понял Гаек, что собирается делать почтмейстер.
— Постойте, — проговорил он, — да ведь это же…
Но провод был уже перерезан. Почтмейстер схватился обеими руками за его конец и с силой потянул вниз. В темноте над их головами раздался треск.
— Смотай, — сказал почтмейстер, сложил нож и аккуратно опустил его в карман. Потом повернул лицо к ветру. На душе его в эту минуту было хорошо и покойно.
Павел Францоуз, «Такая тишина», 1974.