Доброе слово: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вот и конец легенды о шахтерском Геркулесе, легенды, ничем не напоминающей историй античных героев. Легенды о его славной жизни и мужественной гибели.

Согласно словарю, «легенда» — это повествование о жизни священных особ или же предание, вымышленная история.

Период второй мировой войны дал понятию «легенда» и иное, не раскрытое словарем значение. Однако самое главное: в этих новых легендах вообще ничего не нужно выдумывать.

Франтишек Ставинога, «Фигурки из угольной пыли», 1976.

Перевод Т. Большаковой.

Яромир Томечек

Я — из Кромержижа. Родился 3.9.1906 года в семье портного. Мой город построен в стиле барокко, и в нем так много парков, что он охраняется законом как исторический памятник.

Кромержиж расположился между плодороднейшей долиной Ганы и хребтом Хршибского со множеством романтических лесных уголков. Моя юность прошла в атмосфере этого волшебного союза искусства и природы, и, хотя шла первая мировая война со всеми вытекающими из этого отвратительными последствиями, я искал и находил возможность использовать эту редкостную атмосферу моего города. Здесь я окончил гимназию, а в университете в Брно получил ученое звание доктора права, что определило мой дальнейший жизненный путь. Я работал юристом сначала в Карпатах, позже в Брно, а потом занялся публицистикой и литературой. Во время фашистской оккупации Чехословакии меня по тотальной мобилизации отправили на принудительные работы на сталелитейную фабрику, где я проработал до освобождения, выйдя оттуда скорее больным, чем здоровым.

Еще в Карпатах я начал писать рассказы и очерки о природе. Меня увлекала первозданная дикая природа, среди которой я оказался после кромержижских парков. Я привык к посыпанным песком дорожкам, озерам с лебедями, беседкам, колоннадам, скульптурам и ухоженным бухловским лесам с редчайшей растительностью. А здесь я увидел необозримое раздолье Карпат, предгорье которых весной и осенью превращалось в зеленое море. Я бродил среди табунов коней и ходил от одного колодца к другому, наблюдал за черепахами, ловил пескарей и варил уху с капустой, скакал на неоседланных конях, коротал время с пастухами у костров, слушая старинные песни и баллады. Среди карпатских вершин, среди буковых лесов, где живут различные звери и птицы, возле рек, полных форели и хариуса, у перекатов, где все то залито солнцем, то вздыблено ветром, грозой, бурей, — там я познакомился с людьми, живущими среди природы, в природе и за счет природы. Людьми, не нажившими «палат каменных», но обладающими сердцем добрым и любящим. Людьми, не ведающими о замках на двери, для которых высшей добродетелью является справедливость. Я породнился с ними, и они научили меня любить и уважать природу. Я подрабатывал в брненских «Лидовых новинах», где в то время редакторами были братья Чапеки, Эдуард Басс, Яромир Йон, Карел Шульц, Рудольф Тесноглидек и другие, а рядом с ними я, батрак из карпатских лесов, был учеником и подмастерьем. Сотрудничал я и с Кошицким радио. Вернувшись в Брно, среди ужасов фашистской оккупации (жил я неподалеку от полигона, где ежедневно раздавались залпы карателей), я чувствовал, что тону и захлебываюсь. И моя тоска вылилась в первые книги: «Серебряный хариус», «Странные», «Земля любимая».

После освобождения моей родины от фашистов наступила эра технического прогресса. Жизнь идет вперед настолько быстро, делает такой скачок, что не успели мы и глазом моргнуть, как оказались в следующем веке. Человек обуздал природу и вышел в космос. Юрий Гагарин стал вехой в истории человечества. Но вместе с этим Землю сотрясает популяция, нас слишком много, миру грозит голод, и мы вынуждаем природу отдавать нам все больше и больше. Что же будет дальше? — ставит вопрос наука, и мы начинаем думать об охране окружающей нас природной среды.

Природа вокруг меня иная, чем там, в Карпатах. И я пишу об этом. Мои самые значительные работы: «Вечный дрозд», «Адмирал на Дые», «Тревога», «Изумрудные следы», «В джунглях не цветут розы», «Лишь секунды», «Марко», «Камея», «Прикосновения тишины», «Между двумя выстрелами», «Гиря времени», «Чудесная охота», «Остановись на секунду», «Охота без оружия», «Под крыльями орла», «Под знаком зодиака», «Чудеса в природе», «Собачий голос». Скоро выйдут книги «Лебяжьи острова» и «Когда падали звезды». Работаю над большим произведением «Лес горит». Постоянно сотрудничаю с периодической печатью, радио и телевидением (серия «Охота без оружия»).

О чем мечтает пес

По сторонам S-образной излучины реки осели люди; здесь разместила свои дома полудеревня-полугород, телевизионными антеннами возвещавшая каждому, кто сюда забредал, что связь с внешним миром не представляет в наш век ничего проблематичного. В саду одного из домов стоит неумолчный крик и шум — так заявлял о себе маленький человек, которому дозволено было играть роль диктатора семьи и урезонить которого оказалось бы не под силу, пожалуй, и самому царю Ироду. Подобный произвол действует на нервы и псу боксеру; он дремлет, устроившись на нагретых солнцем камнях двора, положив голову на лапы, и видит свои собачьи сны.

У обыкновенного пса и сны обыкновенные. Грезит он о радостях собачьего счастья, насколько позволяет ему сигнальная система. А система эта удивительно щедра, равно как и фантазия одомашненного хищника обычного типа способна рождать картины столь соблазнительные, на которые не отважится фантазия высшая, интеллектуальная, человеческая. Какой-нибудь барбос воображает себя властителем степи и вожаком стаи диких хищников. Вся округа подчинена ему, и он повелевает ею, не зная пощады, неколебимо и жестоко. Команда — и воздух сотрясается от воя и лая, стая развернулась в широкую линию и с каждым прыжком продвигается вперед, преследуя добычу. Еще прыжок — и хвать! Жертва валится наземь, кровь орошает траву и — жрите все! Ура, победители!

Об этом мечтает почти каждый бульдог. Но боксер не бульдог, и уж совсем не каждый. Был этот пес, напротив, необыкновенный. Всю жизнь надлежало ему играть роль добряка, быть ничтожной игрушкой в руках человеческого детеныша. И в собачьей голове его нагромоздилось столько запретов, что в минуты сна вспыхивает в ней настоящая революция, и он, сама солидность, начинает грезить о вещах несолидных. Ведет своего повелителя на прогулку. Идет на задних лапах, в зубах чубук, а хозяин — на четвереньках, у каждого столба останавливается и поднимает ногу… Или купает мальчика в ванне, полной мыльной пены, возится с недоноском, трет его что есть силы, малыш вопит и жрет пену — как это весело! Гав! Гав! А то сидит в клетке попугая Лоры и кричит на хозяев его голосом: «Ату, ату его!» Обедает за столом, к ошейнику прицеплена салфетка, ха-ха! Свежие яйца, только желтки, и телятинка без костей!.. Вот о чем мечтает наш чудак боксер. В состоянии бодрствования он жил нормальной, вполне обычной жизнью. Любил реку. В сплетении корней под кручей пропасть таинственных укрытий, а вылезает из них то рак, то уж, но они ему ни к чему. Бобер или речная полевка — совсем другое дело. Их легко уцепить за шкуру, потом схватить за спину, разочка два встряхнуть — и добыча в твоих зубах. Ведь мы покорители влажных широт. Но стоило взглянуть на реку сверху, как неприглядная действительность отбивала всякое желание фантазировать. К сожалению, для удовлетворения охотничьей страсти в распоряжении пса было немного, почти ничего. Потому и приходилось ему довольствоваться недогрызенной кем-то костью, подъедать остатки из кастрюль да вылизывать тарелки. А по большей части было вообще не до мечтаний, и все из-за мальчугана, терроризировавшего дом с упрямством маленького лорда.

Хочу на реку, заявляет дитятко, и выражение у него такое, будто он одаривает мир своею милостью. Он хочет на реку! Родители бросают свои дела. Отец натягивает пиджак, и вид у него чрезвычайно ответственный, почти как у охранника порохового погреба. Пес перестает дремать и тоже выражает готовность прогуляться. Приподнимается на передние лапы и облизывает сморщенные брыли, потом на удивление проворно обегает вокруг хозяев и, виляя крепким задом, всячески дает людям понять, что не прочь составить им компанию. Ну что ж, пошли, решает их маленькое высочество, и они отправляются втроем.

Река, пробиваясь меж крутых берегов, в полном соответствии с законом всемирного тяготения, руслом своим выписала здесь какое-то подобие буквы S, словно хотела поставить подпись на этом листочке края. Ее воды, текущие откуда-то с Высочины, помимо прочего, выполняли роль дешевых и удобных уборщиков различных отходов человеческого житья-бытья. Где-то в деревне, в верховьях реки, положили под квочку утиные яйца, а поскольку осталось место, добавили туда и обычное куриное яйцо. Прошло время, вылупились утята, и невзирая на протесты матери-курицы, устремились прямиком на гладь реки. Увлекли за собой они и глупого цыпленка, оставив на произвол судьбы во враждебной ему стихии. Течение подхватило его как щепку и понесло вниз. И здесь, на излуке реки, пристал он, словно неживая вещь, к берегу, зацепившись за деревянную колоду, среди другого мусора, подгоняемого сюда справа и слева по краю стремнины.

Наши путешественники приблизились как раз к этому месту и оказались возле той самой колоды. Там птичка, хочу птичку, завопил мальчуган, завидев в воде безжизненное существо. Нельзя, нельзя, птичка мертвая, пытался утихомирить его отец. Но тот, подобно сирене, заорал на всю округу: «Хочу птичку!» И все тут. Пес был приучен выполнять волю своих хозяев и, не мешкая, полез в воду. Не успели его остановить, как он подхватил комочек и вынес его на сушу. Отряхнулся от воды, сел и посмотрел в лицо хозяину: выполнил, мол. Мальчик взял цыпленка за ноги и со словами «пошли домой» повернул назад. Отец и пес послушно затрусили за своим деспотом. Цыпленок висел головой вниз, а отец, следуя по пятам за сыном, прикидывал на ходу, как бы выйти ему из столь щекотливого положения. Дорога подходила к концу, а он ничего умного так и не придумал, зная наперед, коль скажет он что-нибудь невпопад, мальчик поднимет на ноги целый свет.

— Куда летишь? Ведь мы хотели побыть у воды, — попытался он остановить бегство, — пошли пускать кораблики!

— Не хочу кораблики, у меня птичка!

— Но птичка мертвая, она умерла!

— Вовсе не умерла, она шевелится!

— Как же она может шевелиться?

— Шевелится.

Это была правда. Цыпленок ожил. Теплилась в нем искорка жизни, и когда вызволили его из негостеприимной стихии реки, она разгорелась. В тепле кухни, потом, при неустанной опеке всего семейства он ожил, преобразившись в шустрое созданьице, вездесущую и проворную непоседу. Мальчик позабыл обо всем на свете и стал опекуном цыпленка, ведь это именно он, — так казалось малышу, спас того от неминуемой смерти. Он шага без него не ступал, всюду тащил за собой, даже за стол, и, в конце концов, цыпленок освоился настолько, что клевал его рогалик и пил из его чашки. И, подобно своему спасителю, стал настоящим деспотом: беда, если кто из домашних осмеливался ему не потрафить. И вследствие этого довольно скоро стал в тягость всем — путался под ногами, оставлял после себя неприятные следы и, не переставая, верещал, так что у взрослых голова шла кругом. Но противиться желанию мальчугана никто не смел.

Однако, как уж это повелось, и самая дорогая и великолепная игрушка со временем надоедает, вот и мальчик утратил к цыпленку интерес, и хозяйке удалось выпроводить того во двор, где, согласно естеству, пернатому и надлежало быть. А там он и вовсе исчез из поля зрения своего спасителя.

Жизненное пространство пса, помимо небольшого двора, включало еще и обширный сад. И когда боксер не спал, а бодрствовал, он бродил по саду, разгуливая между грядками. Его приучили по грядкам не бегать, он к ним и не подступал. Изнутри забор окаймляли с трех сторон густые заросли малины. Вся эта зона была настоящим собачьим эльдорадо. Немного воображения, и без труда можно представить себя в настоящих джунглях, где на каждом шагу тебя поджидают всевозможные приключения. А если, например, псу доводилось задремать возле унылой и загаженной нечистотами городской части реки, он довершал свои фантазии картиной бурного и полноводного потока, а через чащу малинника по краям забора, пробирался, как сквозь глухие и непролазные дебри. На случайно забредшего сюда крота — первого живого зверя, которого боксер тут повстречал, — он набросился с такою яростью, словно это был двенадцатипудовый дикий хряк. За весь долгий день в эту часть сада не забредала ни одна живая душа. Только весной, во время посадочных работ, да осенью при сборе урожая суетились здесь люди. А так это были исключительно его владения. Вот ночью, навострив уши, готовься отразить нападение и оказать сопротивление, потому что за низкой задней частью забора тянулась заброшенная тропка, куда повадились ходить на разбой всякие вредители, вроде нахальных котов да хитрых ласок и хорьков. И к утру боксер сипел, нарычавшись до хрипоты, на этот сброд у щелей забора. Ухвати он кого за шкуру, разорвал бы на куски.

Когда цыпленка выдворили из квартиры, он стал во дворе персоной номер два. Собственно говоря, виновником создавшегося положения оказался сам пес, ведь это он вытащил полумертвого цыпленка из воды. Тем не менее такому обществу был боксер спервоначалу не рад, если не сказать больше. Голенастое существо, чересчур любопытное и назойливое, держалось в сторонке всего только день. Уже на следующий день, с самого утра, оно попыталось освоить его теплую будку, улучив момент, когда пес, по своему обыкновению, обходил заросли, и даже попытался воспротивиться, когда хозяин пожелал выпроводить его. На третий день цыпленок забрался на крышу будки и устроил там себе насест, раз и навсегда пренебрегши гнездом, которое для этой цели ему специально соорудили. Наконец, нечаянные сожители привыкли друг к другу, поскольку одиночество хорошо лишь в меру, и создали коллектив, став неразлучной парой.

Во время все усыпляющей сиесты пес вытягивался на площадке перед будкой, наслаждаясь полдневной жарой, цыпленок садился ему на переднюю лапу и дремал вместе с ним. Но боксер разлеживал на припеке довольно долго, пока солнце не садилось. Писклявый цыпленок выдержать этого никак не мог и спустя какое-то время отправлялся прогуляться по грядкам. Как только жара спадала и ленивая дремота покидала пса, он сразу спохватывался о подопечном: где он? И пускался в поиски, пока не находил. Частенько же случалось, что пес цыпленка отыскать не мог, потому что в своей непоседливости тот переступал дозволенные границы в буквальном смысле этого слова. Он высмотрел в заборе места, где щели между планками были пошире, и, подгоняемый любопытством, пробирался к соседям. Те разводили в саду овощи и цветы, цыпленку нравилось прятаться в них, в густой зелени его не было видно, так что сосед, человек весьма подозрительный (по всей округе его называли не иначе, как «чокнутый Шерлок»), этих нежелательных для себя визитов до времени не замечал. При таковой ситуации боксер подступал к забору и принимался тявкать и повизгивать. «Иди домой!» — взывал он на своем собачьем языке. И, как видно, запропастившийся понимал его, потому что слушался и покорно возвращался. Но иногда ему хотелось побыть подольше средь ароматных гвоздик, и пес вынужден был пускать в ход иные просьбы и даже угрозы, чтобы выманить его оттуда. Стоило цыпленку появиться в щели забора, боксер легонько хватал его зубами и тащил к будке. Сам ложился перед входом, усаживал цыпленка между передними лапами, не позволяя больше сделать ни шагу. И если тому удавалось хоть чуточку отойти, пес тем же способом возвращал его назад. Когда хозяева звали боксера с собой на реку, он всякий раз останавливался возле калитки и принимался выть, поглядывая то на цыпленка, то на хозяина, словно бы просил: возьмите и моего маленького! Эх, псина, псина! Не годится так, отвечал ему хозяин, не положено пернатых водить на поводке! И пес уходил со смешанными чувствами: радовался прогулке и жалел своего воспитанника.

Ребенок созревает целых двадцать лет, прежде чем из него получается человек, пес вырастает за несколько лет, неоперившийся птенец превращается во взрослую птицу за один только год. Цыпленок рос невероятно быстро, день ото дня он становился все крупнее и крупнее и вскоре уже не мог пролезать между планками забора. Но у него выросли крылья и сменилось оперенье. И тогда, не сумев проникнуть в соседний сад низом, он стал переноситься туда верхом. Захлопав крыльями, он с шумом взлетал на забор, долго оглядывался, высматривая посадочную площадку, и с таким же шумом перемахивал к соседям.