Северные морские пути России: читать начало книги онлайн

Seriot P. Analyse du discours politique soviétique. Paris: Institut d’études slaves, 1985.

Thom F. Newspeak: The language of Soviet communism (La langue de bois). London; Lexington: The Claridge Press, 1989.

Wierzbicka A. Antitotalitarian Language in Poland: Some mechanisms of linguistic self-defence. Charlottesville: University of Virginia Press, 1990.

Young J. W. Totalitarian Language: Orwell’s Newspeak and Its Nazi and Communist Antecedents. University of Virginia Press, 1991.

Игорь Стась

ГЛАВА 7. СЕВЕРНЫЙ МОРСКОЙ ПУТЬ И КОРЕННОЕ НАСЕЛЕНИЕ СЕВЕРА В РАННЕСОВЕТСКУЮ ЭПОХУ134

После развала Советского Союза развитие Северного морского пути требовало серьезного переосмысления. Наиболее заметной попыткой понять экономическую целесообразность арктической магистрали в условиях рыночной экономики стала Международная программа Северного морского пути (INSROP), действовавшая в 1993–1999 гг. и объединившая сотни ученых и экспертов (Østreng, 2006: 71–81; Сулейманов, 2012). Новая повестка связывалась не только с вопросами навигации, транспортировки, экологии, международной торговли и коммерческой выгоды: в качестве ключевой проблемы также рассматривалось влияние СМП на жизнь коренного населения Крайнего Севера. Эксперты указывали, что СМП, с одной стороны, подорвал существующие институты и образ жизни коренных жителей, но с другой – положил конец транспортной изоляции местных сообществ и обеспечивал снабжение их территорий (The Natural and Societal… 1999: 350–351).

Участники программы, как правило, были согласны в том, что морское судоходство по транспортной артерии непосредственно не затрагивало коренное население: к масштабным социальным и культурным изменениям привели мероприятия советской власти, в первую очередь коллективизация и промышленное освоение (Boyakova et al., 1996). Исключения составляли районы морского рыболовства коренных северян, в частности саамов и ненцев (Lasko, Osherenko, 1999). Впрочем, как показал Дэвид Андерсон, круглогодичное использование ледоколов на Нижнем Енисее могло препятствовать сезонной миграции диких оленей, что, в свою очередь, ставило под угрозу источник питания для местного населения (The Natural and Societal… 1999: 353).

Основное воздействие СМП на жизнь коренного населения ощущалось в районах, граничивших с вспомогательными промышленными отраслями, и регионах добычи ресурсов, в которых сокращались охотничьи, рыболовные и пастбищные угодья (Brubaker, Ragner, 2010: 30–31; The Natural and Societal… 1999: 351–352). Некоторые эксперты подытоживали, что «было бы абсурдно обвинять СМП во всех экологических, социальных и культурных бедах, от которых сегодня страдают северные сообщества» (Osherenko et al., 1997). Аналогичную точку зрения высказывали и представители общественных организаций этнических групп Севера, хотя они и подчеркивали, с другой стороны, что расширение арктического судоходства вряд ли принесет пользу коренным народам (Yefimenko, 1999: 205–208; Evai, 1999: 271–273). Доклады INSROP отразили компромиссную риторику135, сглаживающую острые углы развития СМП и видевшую в масштабном транспортном строительстве выгоду для коренных жителей.

Полагаю, вслед за многими современными исследователями (Hansson, Ryall, 2017: 4, 8), что этот консенсус – результат объединения инфраструктурного и колониального дискурсов, сформированных и декларативно поддерживающих СМП еще с раннесоветского периода. В данной главе СМП описывается как транспортный инфраструктурный проект, обладавший не столько материальным воплощением, сколько воспроизводимый дискурсивно. Советская пресса репрезентировала СМП в качестве главного проекта арктической модернизации: полярники строили социализм вопреки суровой природе. Возведение портов, причалов, топливных баз, выстраивание навигационных маршрутов и логистики одновременно сопровождалось пафосной публичной риторикой.

С антропологической точки зрения история СМП – это хороший пример обещания транспортной инфраструктуры. Следуя интерпретации Брайана Ларкина (Larkin, 2018: 178, 197), я фокусируюсь на государственной риторике, организующей дискурс об СМП как транспортном проекте, реализация которого привела бы к масштабным культурным преобразованиям среди местного населения. Вся советская история арктического мореплавания была торжественным и волнующим публичным ожиданием воображаемого будущего, оставившим после себя огромное наследие, которое и в наши дни продолжает воздействовать на локальные сообщества Арктики через воспоминания и ностальгию (Васильева, 2020; глава Гавриловой).

Вместе с тем, как отмечают антропологи, строительство инфраструктуры как демонстрация прогресса и модерности может служить инструментом дифференциации населения (Appel, Anand, Gupta, 2018: 5), подобно тому как колониальные власти выделяли особый тип «туземца» для управления местными жителями (Chow, 1993: 53). Дискурс об Арктике генерировал социальные практики на местах, позволявшие регулировать жизнь коренного населения136. Поэтому с продвижением советского государства на Север колониальная риторика все сильнее влияла на представления сообществ об инфраструктуре. Нарратив об СМП постепенно интегрировался с колониальным дискурсом, конструировавшим тот образ коренного населения, который мог бы оправдать промышленную экспансию на Крайний Север.

В данной главе я опираюсь на анализ колониального дискурса (Bell, 2014: 15–17; Thomas, 1994: 33–65; Anderson, 2007: 14–22), который позволяет показать, как исторические акторы, формулировавшие «инфраструктурное обещание СМП», использовали, начиная с 1930‐х гг., категории «инородцы», «туземцы», «нацменьшинства», «малые народности» и др. в дискурсивной рационализации арктического мореплавания. В том числе обещание создать постоянный транспортный коридор стало обязательством культурного возрождения коренного населения, торжество национальной политики связывалось с включением местного населения в инфраструктуру СМП. Эти советские дискурсивные «арктикизмы» трансформировались и смешивались в зависимости от политического контекста, но продолжали воспроизводить образы индигенного другого (Ryall, Schimanski, Wærp, 2010: X–XI).

Под колониальным дискурсом раннесоветской эпохи я понимаю государственную риторику развития коренных народов, существовавшую в контексте более широкой программы внутреннего освоения естественных ресурсов различных территорий нового государства, в том числе Арктики. Колониальный дискурс включал в себя осмысление проблем социалистического переустройства хозяйства, переселения, рабочей силы, промышленного освоения и индустриализации территории. До начала 1932 г. этот дискурс непосредственно артикулировался в «колонизационных» терминах – «промысловая колонизация», «промышленная колонизация», «сельскохозяйственная колонизация». Конструирование образа коренных народов было лишь частью этой колониальной риторики советского завоевания Арктики.

Ключом к пониманию колониального дискурса для данной главы стали несколько текстовых корпусов: газета «Северная стройка» («Большевик Заполярья»), общественно-научные журналы «Северная Азия», «Советская Азия», «Советский Север», «Советская Арктика» и др., публикации и делопроизводственная документация Комитета Северного морского пути (Комсеверпуть) и Главного управления Северного морского пути (Главсевморпуть). Социальный исследователь не должен принимать за чистую монету весь колониальный дискурс раннесоветской эпохи (см. главу Вахтина). Слово и дело в условиях пропагандистской мифологизации Арктики могли кардинально различаться (Вахтин, 2017). Обещание СМП и арктический колонизационный проект 1920–1930‐х гг. существовали преимущественно в дискурсивной реальности137. В рассмотренных материалах прессы, общественной периодики или канцелярских бумагах различные авторы, формулируя обещание инфраструктуры СМП, параллельно конструировали образ коренного населения.

В раннесоветскую эпоху арктический колониальный дискурс не был единым и тотальным. Историография описывает как минимум две модели колониального воображения коренных народов Севера, которые зависели от разных социальных контекстов и теоретических позиций колонизаторов138. Так, Н. Б. Вахтин выделяет два направления в Комитете Севера: «консервативное» («этнографическое») и «радикальное» (Вахтин, 1993: 21–24). С моей точки зрения, правильнее говорить о трех группах интересантов, которые формировали образ коренных народов Севера в раннесоветский период. Во-первых, это те, кого я называю североведами. Как правило, это были ученые, тесно связанные с этнографическим знанием и являвшиеся членами Комитета содействия народностям северных окраин при Президиуме ВЦИК (Комитет Севера) (Слезкин, 2008: 176–188)139. Они воспроизводили дискурс «индигенного антропоцена» (Stas, 2022), суть которого заключалась в освоении арктических территорий за счет коренного населения и экстенсивного расширения их традиционного хозяйства. Во-вторых, я выделяю две группы технократов, то есть идеологов-большевиков, советских функционеров, плановиков, экономистов, ученых-естественников, инженеров и специалистов, которые декларировали значимость технического прогресса, приобщение к технике среди коренных народов и продвигали идею образования «туземного пролетариата» (Стась, 2021). Первая группа технократов, такие как П. Г. Смидович, А. Е. Скачко, В. Д. Виленский-Сибиряков, находилась внутри Комитета Севера и в какой-то степени прислушивалась к этнографам. Вторая группа технократов – Б. В. Лавров, А. П. Курилович, О. Ю. Шмидт, С. А. Бергавинов и др. – была связана с организациями Комсеверпуть и Главсевморпуть. Они поддерживали радикальные практики «социалистического» преобразования коренных народов – седентаризацию и пролетаризацию. В центре моего исследования находятся взгляды главным образом технократов, которые регулярно артикулировали представления об СМП в публичной сфере.

Вслед за Николасом Томасом я склонен считать, что колониальный дискурс не был направлен на коренное население (Thomas, 1994: 57–58), а предназначался советским функционерам как инструмент категоризации, облегчавшей контроль и управление гетерогенными сообществами. При этом практика колонизации территории слабо соответствовала риторике (Keal, 2003: 48). В то же время, опасаясь попасть в классическую ловушку представлений о «безмолвствующих субалтернах», я не утверждаю, что коренные народы были только жертвами промышленного освоения: социальная жизнь в Арктике была намного сложнее, и коренные жители в некоторых ситуациях могли становиться активными агентами140.

В советской практике историческая реконструкция событий осложнена спецификой письменных источников, зажатых в тисках усвоенного навыка «говорить по-большевистски». Большевистский язык позволял советским институтам расширять свою власть в Арктике посредством описания и классификации «другого» (Ssorin-Chaikov, 2016: 716), а колониальный дискурс на местах подпитывался «другими», овладевшими этим языком. Тем не менее почти все герои моего рассказа – это советские технократы, которые конструировали индигенный мир Северного морского пути извне.

ДВА КОМИТЕТА

В период создания СССР этнографический дискурс приобретал все большее влияние141, так как процесс освоения Севера зависел не только от создания торговых и промышленных центров, но и от экономического переустройства хозяйства коренного населения (Миротворцев, 1923: 74–75). В Госплане РСФСР развитие арктической навигации было неотделимо от вопроса об «инородцах». Плановик Н. П. Миротворцев в своем проекте экономического и административного устройства территорий Сибирского Севера писал:

«Ожидаемое развитие экономики Сибирского Севера в связи с Северным морским путем целиком связано с товарообменом с заграницей и федерацией. Нужны будут крупные капиталы, чтобы вызвать эту экономику к жизни, и кроме того, для выявления ее надо создать промышленную колонизацию Севера с промышленными и торговыми центрами. Колонизационный вопрос тесно связывается с вопросом о положении сибирских инородцев и о возможных перспективах их развития, как единственного пригодного элемента для освоения обширных пространств северной тундры» (там же: 74).

В созданном в 1924 г. Комитете Севера высказывалась подобная точка зрения – северные моря были наиболее доступными и дешевыми путями к отдаленному Северу (Леонов, 1928: 98). Член Комитета В. Д. Виленский-Сибиряков указывал, что с расширением СМП начнет постепенно развиваться и хозяйство Севера Западной Сибири (Виленский-Сибиряков, 1926: 9, 11). По мнению другого известного члена Комитета С. А. Бутурлина, водный транспорт удовлетворял весь северный грузооборот (Бутурлин, 1926: 26–27). Согласно биогеографу Б. М. Житкову, также являвшемуся членом Комитета, развитие речного транспорта связывалось в том числе с постройкой культбаз для местного населения, что позволяло «небольшим судам с двигателями» проникать в глухие притоки больших рек и таким образом служило «постепенному оживлению и экономическому подъему обширного края» (Житков, 1929: 102–103). Регулирование морских и речных путей сообщения могло осуществляться совместно с торгово-заготовительной работой, содействовать заселению прилегающих районов и побуждать к формированию хозяйственной и промышленной жизни (Фомин, 1925: 142). Для этого Комитет Севера предлагал Карским экспедициям при заходах в устья рек Оби и Енисея завозить попутно необходимое снабжение для местного населения (ружья, огнестрельные припасы, рыболовные снасти, химические продукты и соль) (там же: 147, 156).

Таким образом, для североведов вопрос освоения Севера означал в первую очередь рационализацию и механизацию традиционного хозяйства коренного населения. Специалисты предупреждали, что рассчитывать на это можно было только в полосе, непосредственно примыкающей к побережью, и по Оби и Енисею, так как именно здесь велась торгово-промышленная деятельность (Авчинников, 1925: 262). Члены Комитета Севера надеялись, что СМП сможет стать транспортной артерией для экспорта товаров местного хозяйства. Так, этнограф Л. И. Доброва-Ядринцева досадовала, что коренное население не было привлечено к рыбному промыслу экспортного значения в низовьях Енисея (Доброва-Ядринцева, 1930: 92); известный зоолог С. В. Керцелли предлагал сделать оленье мясо экспортным товаром СМП (Керцелли, 1929: 131); тобольский северовед П. И. Сосунов обосновывал рентабельность производства консервированной рыбной продукции из Тазовского района на экспорт через Новый Порт (Сосунов, 1931: 63–64). Тем не менее это были единичные предложения: как правило, членов Комитета Севера больше интересовало переустройство традиционного хозяйства на социалистических началах. Только к началу 1930‐х гг. некоторые члены Комитета Севера стали признавать за водным, речным и морским, транспортом решающее значение для национального строительства, снабжения и развития промышленности (Резолюция… 1931: 152).

Первые организаторы Карских экспедиций точно так же не уделяли проблеме традиционных промыслов особого внимания: в документах Комсеверпути отсутствовали планы по их преобразованию. Комитет Севера отмечал, что суда Комсеверпути пока не способствуют подобной колонизации, поскольку принимают только транзитные грузы, но не товары для местных жителей (Фомин, 1925: 147). Вероятно, во время первых Карских экспедиций контакты с коренными жителями ограничивались неизбежными случайными встречами, которые не находили отражения в планах и отчетах экспортных компаний.

В большей степени везло тем, кто занимался исследованиями суши: геологи Комсеверпути не могли не столкнуться с этническим разнообразием Арктики. Для знаменитого норильского геолога Н. Н. Урванцева долгане были «наиболее интеллигентными»; они и «тунгусы» были «живы» и «восприимчивы» и имели «все шансы на дальнейшее развитие», в то время как ненцы отличались «крайним примитивом своего быта» (Урванцев, 1934: 48). В поисках сквозных речных путей из Енисея в Обь гидрографы опрашивали ненцев. Во время исследований Гыдаямского залива ученые Комсеверпути собирали «сведения от местных инородцев» относительно возможности прохода речных судов в Енисейский залив, а также «о природных богатствах района Гыдаямы» (Общий краткий отчет… 2011: 161–162). Однако это взаимодействие было далеко от тех колонизационных мер, призывы к которым звучали все громче во второй половине 1920‐х гг.

После того как в 1924 г. Комсеверпути удалось вывезти за границу первые объемы леса, значение Сибирского Севера в экспортной торговле СССР резко возросло (Федосеев, 1925: 276). Комитет постепенно превращался в директивное подразделение, которое было заинтересовано в развитии экспортных промышленных отраслей Сибирского Севера и в первую очередь в разработке лесных богатств (см. главу Филина). Сотрудники Комитета соглашались, что СМП вел к развитию пушного промысла и оленеводства «в связи с тем оживлением, которое он внесет в хозяйственную жизнь окраин» (Рыбин, 1924: 51). Участник экспедиции 1924 г. (Корандей, 2020: 51–56), экономист А. И. Ноткин прогнозировал, что «развитие Северного морского пути должно вызвать повышенный и более реальный, чем до сего времени, интерес к туземному населению Крайнего Севера и его промыслам» и стать «важным фактором развития сибирского хозяйства и привлечения в Сибирь колонизационного движения» (Ноткин, 1925б: 74, 75). С точки зрения технократов, традиционные промыслы нуждались в культурных способах ведения хозяйства (там же: 69, 74). По мнению Н. Н. Урванцева, становление промышленности требовало «развития промыслового (в частности рыбно-промыслового) и оленеводческого хозяйства, а этим, видимо, определится и путь использования местных трудовых ресурсов, поскольку в данных отраслях туземное население представляет квалифицированную рабсилу» (Урванцев, 1934: 48). В итоге одной из основных задач Комсеверпути объявлялось «создание материальных предпосылок для культурного поднятия туземного населения и защита его от всякого рода скупщиков» (Ноткин, 1925б: 74).

Одновременно члены Комсеверпути заявляли, что внимание к северным территориям определялось не только «филантропическими побуждениями и чувством нравственной обязанности государства пред обездоленными инородцами». Суть была в «коммерческом расчете» укрепления «людского населения и оленьих запасов, без которых, как без фундаментов, невозможно строить проекты экономического развития наших окраин» (Рыбин, 1924: 50–51). Так, первый председатель еще колчаковского Комсеверпути, а теперь его член и географ В. Л. Попов рассматривал низовья великих рек как надежду на экспорт местных продуктов хозяйства. СМП позволял развивать оленеводство, консервное производство, рыбный, морской и пушной промысел в мировом масштабе (Попов, 1926: 40–41; Попов, 1927: 29). Но в реальности продукты северного хозяйства были исключены из списка товаров, экспортируемых через арктическую навигацию. В структуре экспорта Карских экспедиций 1921–1926 гг. пушнина составляла всего 0,1%, и вывозилась только один раз в 1922 г., причем ее доля в грузообороте не превышала 0,8% (Сведения… 2011: 181). В принципе в Комсеверпути понимали, что использование СМП для экспорта пушнины вряд ли могло принять широкий размах, так как она являлась транспортабельным товаром и не боялась железнодорожных перевозок. Тем не менее некоторые видные участники Карских экспедиций рассматривали пушнину в качестве главного и наиболее рентабельного экспортного сырья Севера (Ноткин, 1925а: 43; Рыбин, 1924: 50).

После первой лесоэкспортной Карской экспедиции 1924 г. и XIV съезда ВКП(б), прошедшего в декабре 1925 г., на котором был выбран курс на социалистическую индустриализацию, казалось, что идеологически мотивированный отказ от иностранных концессий в освоении СМП можно было подкрепить идеей подъема северного хозяйства коренного населения. Как указывал А. И. Ноткин, в условиях «примитивности» экономических отношений и удаленности центра была очень велика «опасность опутывания туземного населения частнокапиталистическими отношениями в самых гнусных формах». Идеальной альтернативой иностранным «скупщикам» он считал создание акционерного общества из государственных и кооперативных организаций (Ноткин, 1925б: 72).

К середине 1927 г. в условиях сворачивания НЭПа советское руководство отказалось от идеи концессий в освоении северных ресурсов и перешло к формированию государственных акционерных обществ, таких как «Союззолото», Акционерное Камчатское общество и Акционерное Сахалинское общество. Новые организации, представляющие собой территориально-отраслевые и транспортно-промышленные структуры, должны были стать двигателями социалистической индустриализации Севера. Идея «объединения транспортного строительства с промышленными и колонизационными мероприятиями в одно комплексное хозяйство» через акционирование старого Комсеверпути находила все больше сторонников (Попов, 1928: 56–57). Сибкрайисполком обосновывал создание акционерного общества тем, что Карские экспедиции в существующем виде не разрешали «вопроса о возрождении промышленности и промыслов в отдаленных северных районах Сибири» (Обращение… 2011: 198). Для сибирских руководителей широкий хозяйственный охват новой организации, включавший развитие промышленности и промыслов, обеспечивал рост экспортных фондов. Эти идеи нашли поддержку в Госплане РСФСР и Коллегии Наркомторга СССР. В июне 1928 г. они были изложены в постановлении Совета труда и обороны СССР о преобразовании Комсеверпути в торгово-промышленный комбинат: Северо-Сибирское государственное акционерное общество промышленности и торговли при Наркомате внешней и внутренней торговли.

Таким образом, в период до первой пятилетки колониальный дискурс, который рационализировал задачу социалистического освоения Крайнего Севера и актуализировал вопрос о положении «сибирских инородцев», был интегрирован во все основные проблемные точки при обсуждении перспектив СМП: строительство портов, снабжение посредством Карских экспедиций, развитие северной экономики, расширение экспортного товара, отказ от концессии. Зачастую апелляция к проблемам коренного населения становилась одним из главных риторических приемов в обосновании той или иной позиции. В текстах участников Карских экспедиций Севморпуть впервые обосновывался как обещание инфраструктуры для коренных жителей, выполнение которого способствовало их культурному возрождению.

КУЛЬТУРНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ НА БЕРЕГАХ СЕВЕРНОГО МОРСКОГО ПУТИ

[134] Исследование было осуществлено при поддержке гранта Российского научного фонда, проект № 20-78-10010.

[135] В меньшей степени, но она продолжает звучать и сегодня. См., например, новость: В МИД рассказали, чем Северный морской путь лучше Суэцкого канала [электронный ресурс] // РИА Новости. 1 июня 2021 г. Источник: https://ria.ru/20210601/more-1735032902.html.

[136] Этот советский дискурс в современной России также объективизирует коренные народы для наблюдения и контроля (Гаврилова, 2016: 39–40).

[137] О противоречиях советской риторики и реальности в освоении Арктики в 1930‐е гг. см.: McCannon, 1998: 110–144.

[138] О сети колониальных дискурсов см.: Thomas, 1994: 50–51.

[139] О роли этнографов в Комитете Севера см.: Антропова, 1972: 19–27.

[140] См. пример из несоветского контекста: Kylli, Saunavaara, 2017: 102.

[141] См. об этом: Хирш, 2022.